Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Язык. Текст. Дискурс: Межвузовский научный альманах. Выпуск 5

Голосов: 7

В пятом выпуске альманаха представлены статьи исследователей из разных вузов Ставрополя, Пятигорска, Белгорода, Буффало (США), Владикавказа, Волгограда, Екатеринбурга, Кемерова, Кирова, Краснодара, Майкопа, Москвы, Нижнего Новгорода, Нижнего Тагила, Ростова-на-Дону, Самары, Санкт-Петербурга, Сочи и Таганрога по актуальным проблемам когнитивной лингвистики и теоретическим вопросам, разрабатываемым ВНИКом "ЛИД" научно-исследовательской лаборатории "Антропология детства" СГПИ и научно-методическим семинаром "Textus" СГУ. Оригинал материала размещен на сайте <a target=_blank href="http://russcomm.ru">Российской коммуникативной ассоциации</a>.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    отнесенности к содержанию, и главное, не столько указывает, сколько
намекает, подразумевает, подсказывает.
     Своим явленным аспектом символ может преобразовать слово в сло-
во-символ. «Может» потому, что слово всегда знак, но не каждое слово –
символ. Интеллектуально-эмоциональным потенциалом своей сущности
символ стимулирует рождение концепта. В обоих случаях мы имеем дело
с категориями лингвокультуры: в первом случае – с культурно маркиро-
ванным словом, то есть с появлением в семантике слова этнокультурного
компонента, а во втором, – с культурным концептом. Иными словами, и
слово, и концепт своим вхождением в культуру обязано символу.
     А.-Ж. Греймас допускает, что семиологическое образует некую разно-
видность означающего, которое сочленяет символическое означаемое и
включает его в сеть различаемых значений. Однако автор тут же поясня-
ет, что область семиологического структурирования гораздо шире любой
частной формы символизма. Другими словами, не существует устойчивой
корреляции между определенным семиологическим пространством и оп-
ределенным типом символизма. Семиологическое безразлично к симво-
лизму, который содержит его внутри себя. В итоге автор приходит к вы-
воду о том, что описание семиологического уровня представляет собой
самостоятельную задачу, которая должна быть разрешена без принятия во
внимание той или иной разновидности символизма.
     Сопоставление символического и семиологического позволило А.-Ж.
Греймасу увидеть некоторые очертания семиологического уровня, пред-
ставляющего собой форму содержания. Однако понятия семиологическо-
го и формы содержания не тождественны: если все семиологическое с
необходимостью принадлежит форме содержания, то обратное утвер-
ждение неверно. Такое соотношение рассматриваемых категорий требует к
себе особого внимания со стороны когнитивной науки.
     Заключение
     Дискурс является той природной средой, в которой встречаются семи-
ологический и семантический способы представления содержания слова, что
позволяет говорить о дискурсивно-семиологических условиях существова-
ния системного значения слова [4]. Поскольку свойством познавательной
креативности обладает именно семиологический уровень, есть основание
квалифицировать       соответствующий      принцип      функционально-
семантического исследования слова как дискурсивно-семиологический. Его
содержательными составляющими выступают семиология, семантика,
когниция и дискурс.
     В связи с этим современные семиологические штудии (логико-
семасиологические изыскания) могут быть активизированы когнитивной
психологией и биолингвистикой. Справедливо и обратное: интенсивное
развитие когнитивно-дискурсивной лингвистики как интегрированной
науки находится в плоскости интеграции семиологических и семантических

                                                                   41


принципов исследования имплицитного взаимоотношения языка, сознания
и дискурса.
     Конечно же, в стремлении найти способы разграничения дискурсивной
семиологии и системно-структурной семасиологии, важно не забывать и об
их родстве. Семасиология родственна ономасиологии тем, что также обра-
щена к содержательному аспекту слова. Специфика же ее – в ориентации на
внутреннюю структуру словесного значения. В его активе такие понятия,
как семантема, семема, сема и т.п. Объектом ономасиология – внешняя
структура значения, его связь с именуемым предметом. В его активе иные
понятия: референт, денотат, сигнификат и внутренняя форма слова. Специ-
фика же дискурсивно-семиологического подхода в том, что в центре его
внимания находится человек – интерпретатор и вербализатор результатов
мыслительного отражения действительности и поэтому основной креатив-
ный источник дискурсивной семиологии слова, интегрирующей в себе его
семиотические, ономасиологические и семасиологические ипостаси.
                           Библиографический список
     1. Алефиренко Н.Ф. Проблемы когнитивно-семиологического иссле-
дования языка // Слово – сознание – культура. – М.: Флинта-Наука, 2006.
С. 31–41.
     2. Алимурадов О.А. Смысл. Концепт. Интенциональность. – Пяти-
горск, 2003. 312 с.
     3. Гийому Ж., Мальдидье Д. О новых приемах интерпретации, или
проблема смысла с точки зрения анализа дискурса // Квадратура смысла.
М.: Прогресс, 1999. С. 124–136.
     4. Греймас А.-Ж. Структурная семантика: поиск метода. – М.: Акаде-
мический проект, 2004. 368 с.
     5. Колесов В.В. Философия русского слова. – СПб.: ЮНА, 2002. 448 с.
     6. Манаенко С.А. Дискурсивное употребление лексических единиц и
параметры их функционирования // Язык. Текст. Дискурс: Межвуз. науч.
альманах. – Ставрополь–Пятигорск, 2005. С. 274–283.
     7. Попова З.Д. Когнитивные пропозиции и семантика языка // Язык и
национальное сознание. Вып. 2. – Воронеж, 1999. С. 11–12.
     8. Степанов Ю.С. Семиологический принцип описания языка //
Принципы описания языков мира. – М.: Наука, 1976. С. 17–38.
     9. Уфимцева А.А. Лексическое значение: Принципы семиологическо-
го описания лексики. – М.: Наука, 1986. 240 с.
     10. Chafe W.L. Blyond beads on string and branchеs in a tree // Conceptual
structure, dissourse and language. – Stanford, 1996. P. 49 – 66.




                                                                           42


К.Я. Сигал
НАДТЕКСТ КАК КАТЕГОРИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ
ГЕРМЕНЕВТИКИ
     Лингвистическая герменевтика, как формирующаяся в наши дни ког-
нитивная теория понимания и интерпретации текста (преимущественно ху-
дожественного), исходит из общегерменевтического тезиса, согласно кото-
рому "текст в преимущественном смысле не только пригоден для толкова-
ния, но и испытывает хронический недостаток в нем" [2, с. 135]. И еще:
"Поэзия, даже самая малопонятная, рождается в понимании и для понима-
ния" [там же, с. 152]. Для лингвистической герменевтики существенно, од-
нако, и другое: понимание текста не представляет собой элементарного
процесса. Художественный текст, являясь неэлементарным, "сложным
смыслом" (термин Ю.М. Лотмана) и реализуя в речевом континууме не-
элементарные механизмы образования и сцепления текстовых смыслов,
предполагает многообразие стратегий его понимания.
     В психологической концепции Л.С. Выготского - А.Р. Лурия выделя-
ются два аспекта понимания текста. Первый связан с таким условием: что-
бы понять речевое сообщение, нужно иметь прочный и широкий словарь и
овладеть грамматическими правилами, по которым эти слова соединяются
друг с другом. Второй аспект связан с убеждением в том, что "процесс по-
нимания носит совершенно иной характер: он начинается с поисков общей
мысли высказывания, составляющей содержание этой формы психической
деятельности, и только потом перемещается на лексико-фонематический
уровень (установление значений отдельных слов) и на синтаксический
(расшифровка значений отдельных фраз)" [5, с. 217-218]. В психолингви-
стическом учении Л.С. Выготского - А.Р. Лурия теоретически обоснован
именно второй аспект понимания текста (хотя понимание текста, скорее
всего, допускает совмещение и/или конкуренцию обеих герменевтических
стратегий). Общеизвестна следующая мысль Л.С. Выготского: "Слово при-
обретает свой смысл только во фразе, но сама фраза приобретает смысл
только в контексте абзаца, абзац - в контексте книги, книга - в контексте
всего творчества автора" [1, с. 347]. Согласно концепции Л.С. Выготского -
А.Р. Лурия, понимание текста начинается с установления его общего смыс-
ла. Однако в трудах А.Р. Лурия смысл приравнивается к подтексту, т.е. к
намеренным имплицитным смыслам, входящим в замысел автора [7, с. 42-
43], отождествляется с ним. Поэтому в указанной концепции никак не ого-
варивается и, следовательно, не становится объектом исследования смы-
словое пространство читателя, образуемое в результате "внедрения" в смы-
словую структуру текста при прочтении личностных смыслов адресата.
     Понятие смыслового пространства читателя и его истолкование в тер-
минах "вертикальной" текстовой структуры было предложено Е.И. Дибро-
вой, которая назвала его надтекстом. "Надтекст, - пишет Е.И. Диброва, -
надстраивается над смысловой линией текста как дополнительное смысло-
                                                                      43


вое пространство читателя, предоставляемое ему произведением. Вживаясь
в текст, читатель вносит в него свои смыслы, нередко сугубо личностные,
но вытекающие из содержания текста. Надтекст представляет собой тот се-
мантический зазор, который объективно существует между понятиями ав-
тора и читателя" [4, с. 20]. Надтекст художественного произведения опре-
деляется эстетическим, этическим, аксиологическим и лингвоиндивиду-
альным смыслом текста, и расшифровывается он аналогичными факторами
адресата. Поэтому процесс понимания художественного текста является
более сложным и глубинным, нежели процесс понимания обыденной речи,
где ситуация непосредственно указывает на "потаенный" смысл.
    Художественный текст представляет собой реализацию коммуника-
тивно-эстетической функции речи, а надтекст являет собой общее поле
смыслогенерирующей деятельности и автора (опосредованно), и читателя
(непосредственно). Обсуждая проблему автора и читателя, необходимо от-
метить, что "непосредственное общение сознаний невозможно не только
физически, но и психологически. Это может быть достигнуто только кос-
венным, опосредованным путем. Этот путь заключается во внутреннем
опосредовании мысли сперва значениями, а затем словами. Поэтому мысль
никогда не равна прямому значению слов" [1, с. 356]. В плане понимания
текста все сказанное означает лишь то, что "мало понять непосредственное
значение сообщения. Необходимо выделить тот внутренний смысл, кото-
рый стоит за этими значениями. Иначе говоря, необходим сложный про-
цесс перехода от "текста" к "подтексту", т.е. к выделению того, в чем имен-
но состоит центральный внутренний смысл сообщения ..." [5, с. 220]. Про-
никновение читателя в авторский текст и подтекст и их интерпретация его
(читателя) личностными смыслами и составляют надтекст художественно-
го произведения. Неразличение в концепции Л.С. Выготского - А.Р. Лурия
понятий подтекста и надтекста не позволяет раскрыть сходства и различия
в речемыслительной деятельности автора и читателя, не замыкающейся в
визуальном, наблюдаемом пространстве текста. Гораздо ближе к осозна-
нию подтекста и надтекста как дифференцированных "вертикальных" кате-
горий текстовой коммуникации подошла герменевтика, которая видит
свою задачу в том, чтобы "прояснить ... чудо понимания, а чудо заключает-
ся не в том, что души таинственно сообщаются между собой, а в том, что
они причастны к общему для них смыслу" [2, с. 73].
    В концепции Л.С. Выготского подобная дифференциация понятий
только начинает интуитивно ощущаться, не находя эксплицитного терми-
нологического выражения. Одну из таких научных интуиций мы усматри-
ваем, например, в следующем утверждении Л.С. Выготского: "Читатель
должен быть конгениален поэту, и воспринимая художественное произве-
дение, мы как бы воссоздаем его всякий раз наново. Процессы восприятия
мы вправе определить как повторные и воспроизведенные процессы твор-
чества" [1, с. 282]. Если исходить из того, что первичным фактором худо-
жественного текстообразования служит мотив, то "действительное и пол-
                                                                       44


ное понимание чужой мысли становится возможным только тогда, когда
мы вскрываем ее действенную, аффективно-волевую подоплеку" [там же, с.
357], т.е. мотив творчества.
    По мнению теоретика герменевтики Г. Гадамера, "понимание речи не
есть понимание слов путем суммирования шаг за шагом словесных значе-
ний, оно есть следование за целостным смыслом говоримого, который все-
гда располагается за пределами сказанного" [2, с. 262]. Данная идея в им-
плицитном виде уже была представлена в отечественной психологии, в ко-
торой было сформулировано понятие о глубине прочтения текста. Так, на-
пример, А.Р. Лурия пишет: "... художественное произведение допускает
различные степени глубины прочтения; можно прочитать художественное
произведение поверхностно, выделяя из него лишь слова, фразы или пове-
ствование об определенном внешнем событии; а можно выделить скрытый
подтекст и понять, какой внутренний смысл таится за излагаемыми собы-
тиями; наконец, можно прочесть художественное произведение с еще более
глубоким анализом, выделяя за текстом не только его подтекст или общий
смысл, но анализируя те мотивы, которые стоят за действиями того или
другого лица, фигурирующего в пьесе или в художественном тексте, или
даже мотивы, побудившие автора писать данное произведение" [5, с. 246].
Индивидуально-психологический аспект проблемы заключается в том, что
"глубина восприятия зависит от эмоциональной тонкости человека" [там
же]. Очевидно, впрочем, и другое: глубина восприятия текста определяет
особенности читательского надтекста, герменевтический потенциал по-
следнего.
    Надтекст - это читательское ощущение, которое выстраивается как ин-
теллектуально-чувственное восприятие текста. Текст и надтекст - разнопо-
рядковые явления, надтекст не включается (в отличие, скажем, от подтек-
ста) в метасмысловую структуру текста, ибо несмотря на превращение
единства замысла в текстовом воплощении в множественность его интер-
претаций, текст остается онтологически целостным и единичным. Антино-
мия "единство замысла - множественность интерпретаций" в лингвистиче-
ской герменевтике означает лишь то, что несмотря на бесконечное число
интерпретаций текст остается внутренне и внешне цельным, не распадается
на совокупность полученных интерпретаций. Поскольку надтекст - над-
страивание над текстом линии моносубъектного восприятия текстовой ин-
формации, то, учитывая множественность надтекстов и их индивидуальное
авторство, мы должны были бы прийти к выводу о том, что будто бы текст
как онтологическая субстанция является множественным, но это неверно.
Наша позиция сводится к тому, что в тексте имплицитно заложены прооб-
разы надтекстов, т.е. надтексты представляют собой результаты вариатив-
ных дроблений воплощаемых интерпретаций текста в деятельности всех
субъектов-интерпретаторов. Таким образом, надтекст существует наряду с
текстом (но не в тексте!) как реакция "Я" -читающего.

                                                                     45


    Надтекст художественного произведения опирается на интенциональ-
ный смысл текста, а потому многообразие надтекстов того или иного про-
изведения в принципе исчислимо. Художник слова (автор текста) строит
свое произведение так, чтобы у читателя сложилось такое представление об
авторской идее, которое закладывалось автором в тексте и подтексте. В
этом смысле значительный интерес представляет анализ концепции чита-
теля, которая занимает одну из ведущих позиций в эстетических воззрени-
ях любого писателя или поэта. Так, например, О.Э. Мандельштам писал: "...
поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неиз-
вестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться,
не усомнившись в себе" [6, с. 240].
    Вообще, следует отметить, что акмеисты (а к их эстетической плат-
форме в поэтическом творчестве был во многом близок ранний О.Э. Ман-
дельштам) считали, что представления о читателе-собеседнике-адресате
являются краеугольным камнем эстетики поэтического творчества. Н.С.
Гумилев, например, писал: "Выражая себя в слове, поэт всегда обращается
к кому-то, к какому-то слушателю. Часто этот слушатель он сам, и здесь
мы имеем дело с естественным раздвоением личности. Иногда это некий
мистический собеседник, еще не явившийся друг, или возлюбленная, ино-
гда это Бог, Природа, Народ ... Это - в минуту творчества. Однако, ни для
кого, а для поэта - тем более, не тайна, что каждое стихотворение находит
себе живого реального читателя среди современников, порой потомков" [3,
с. 179]. В понимании акмеистов, читатель является в первую очередь ре-
альным адресатом лирического стихотворения. Характерно поэтому то, что
у акмеистов речь шла не только и не столько о "провиденциальном собе-
седнике" (термин О.Э. Мандельштама), сколько о конкретном читателе, ре-
альном как онтологически, так и психологически. Недаром мэтр акмеизма
Н.С. Гумилев настоятельно подчеркивал, что "поэт для того, чтобы его
слова были действенными, должен ясно видеть соотношение говорящего и
слушающего и чувствовать условия, при которых связь между ними дейст-
вительно возможна. Это является предметом поэтической психологии" [там
же, 186].
    Многообразие объективной и художественной действительности, от-
крытой в эпоху постсимволизма, привело к тому, что теоретики и практики
акмеизма пришли к необходимости выделения на основе своих поэтико-
психологических представлений нескольких типов читателей. О.Э. Ман-
дельштам в статье "Собеседник" говорит о конкретном и провиденциаль-
ном собеседнике [6]. Н.С. Гумилев в своей теоретической работе "Чита-
тель" выделяет четыре типа читателей: наивный, сноб, экзальтированный и
читатель-друг [3]. О последнем типе читателя Н.С. Гумилев воодушевлен-
но писал: "Он переживает творческий миг во всей его сложности и остроте,
он прекрасно знает, как связаны техникой все достижения поэта и как лишь
ее совершенства являются знаком, что поэт отмечен милостью Божией"
[там же, 182]. Если считать, что адресат (читатель) характеризуется прежде
                                                                      46


всего тем надтекстом (преимущественно невербальным!), который он соз-
дает, вживаясь в авторский текст, то именно читатель-друг является иде-
альным адресатом художественного произведения.
    Вместе с тем следует подчеркнуть, что индивидуальность и относи-
тельное многообразие надтекстов того или иного художественного произ-
ведения, существование их в области субъективного смысловосприятия и
часто в доречевой форме осложняют исследование читательского воспри-
ятия. Поэтому лингвистическая герменевтика не может обойтись без пси-
холингвистических экспериментальных методик, позволяющих объективи-
ровать смысловой "сгусток" понимания одного и того же текста разными
адресатами и учитывать при этом их индивидуально-психологические осо-
бенности.
                         Библиографический список
   1. Выготский Л.С. Мышление и речь// В кн.: Выготский Л.С. Собр.
    соч. в 6-ти тт. Том II. - М., 1982.
   2. Гадамер Г. Актуальность прекрасного. - М., 1991.
   3. Гумилев Н.С. Собр. соч. в 4-х тт. Том IV. - М., 1991.
   4. Диброва Е.И. О филологическом истолковании текста// Семантика
    языковых единиц. Ч. IV. - М., 1994.
   5. Лурия А.Р. Язык и сознание. - М., 1979.
   6. Мандельштам О.Э. Собр. соч. в 4-х тт. Том IV. - М., 1991.
   7. Никитин М.В. Основы лингвистической теории значения. - М.,
    1988.

Н.А. Илюхина
СВЯЗЬ ПРОЦЕССОВ ДЕРИВАЦИИ, ЯЗЫКОВОГО
МОДЕЛИРОВАНИЯ АБСТРАКЦИЙ
С ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНЫМИ СТРУКТУРАМИ
     Процессы концептуализации, номинации, языкового моделирования
действительности постоянно привлекают внимание исследователей и под-
вергаются осмыслению в разных аспектах. Представляет интерес связь
процессов, характеризующих языковую систему, процессы порождения ре-
чи, с собственно ментальными структурами и процессами, в частности, то,
как механизмы когнитивной деятельности определяют образование и
функционирование различных элементов языковой системы.
     Весьма значительна в этих процессах роль пропозиции – ментальной
структуры («особой оперативной структуры сознания и/или особой едини-
цы хранения знаний в голове человека» [2, с. 137]), которая отражает зна-
ния о реалии в аспекте ее типовых ситуативных связей с другими реалия-
ми. Эти типовые связи выражаются в категориях субъекта, объекта, адреса-
та, орудия, места, времени и т.д., объединенных теми или иными конкрет-
ными отношениями.


                                                                     47


     Известны проявления тесной связи этой ментальной структуры с пред-
ложением (синтаксической единицей, ментальный каркас которой состав-
ляет пропозиция), с системой падежных функций. Пропозициональную
структуру непосредственно отражают лексическая семантика и синтагма-
тические связи глагола – ядра предложения и в то же время единицы лек-
сико-семантической системы. Глагол в комплексе с его актантами и сир-
константами представляют проекцию структуры ментальной пропозиции
(подарить – субъект, адресат, объект; обитать – субъект, место).
     Вместе с тем пропозициональная ментальная структура отражается и
на других уровнях и элементах языковой системы, влияет на процессы но-
минации и моделирования действительности. Обозначу некоторые прояв-
ления связи языковых явлений и ментальных пропозициональных струк-
тур.
     1. Структура словообразовательных гнезд, в центре которых – глагол
или существительное, отчетливо отражает в составе слов-номинаций следы
пропозициональной роли соответствующих компонентов ситуации. Про-
цесс образования слов нередко оказывается подчинен логике пропозиции,
родственные слова в таких случаях оказываются объединены одной типо-
вой ситуацией, например: читать – читатель – чтиво – читалка ‘читаль-
ный зал’; писать – писатель (писарь, писец) – письмо (писание, писанина,
письмена) – самописец. О сходной картине в деривационном гнезде трапе-
за см. далее.
     2. Комплекс векторов метонимического переноса слова-названия часто
отражает структуру ситуации, с номинацией элементов которой это слово
связано: название всей ситуации в результате метонимического переноса
становится названием ее элементов: субъекта, объекта, орудия, места, вре-
мени. В системе языка обычно закрепляется результат переноса одной лек-
семы по одному-двум векторам. В приводимой ниже схеме указаны наибо-
лее очевидные факты такого переноса.

    субъект (суд)   объект (сочинение)         орудие/средство (обивка)



                             действие/отношение



       место (стройка)                    время (лекция)

     Однако в речи наблюдается более последовательное проявление меха-
низма переноса слова по метонимической логике пропозиционального ти-
па, т.е. фиксируются факты многовекторного переноса одной лексемы, ох-
ватывающего все основные компоненты и аспекты типовой ситуации
                                                                     48


(субъект, объект, орудие, место, время). Например: Собрание длилось не-
долго ‘мероприятие’ – Собрание постановило… ‘участники собрания’ –
Вопрос был решен на собрании ‘время’ (ср.: еще до собрания – уже после
собрания) – Секретаря нет, он на собрании ‘место’. Весьма показательны в
свете этой картины случаи семантически недифференцированного упот-
ребления слова, подвергающегося переносу: Собрание убедило меня в не-
обходимости обратиться в суд (‘итоги обсуждения привели к выводу’ или
‘участники собрания убедили’). Сходную картину дискурсивного семанти-
ческого варьирования слова по пропозициональной логике демонстрирует
состав метонимически производных ЛСВ многих слов3.
    См. результаты переносов слов по метонимической логике, в основе
которой – пропозиция, отражающая структуру типовой ситуации: Во время
путешествия забываешь названия дней: их заменяют города (Набоков):
‘место’ → ‘время’; – Ты у нас 31 декабря будешь? – Знаешь, тут такая си-
туация… – Хорошо, приходи с ситуацией (из кинофильма): именем ситуа-
ции в последней реплике назван компонент этой ситуации (мужчина, с ко-
торым героиня собирается вместе встречать Новый год). Нередко процесс
семантической и морфологической деривации можно наблюдать на приме-
ре одного слова, которое вовлекается в оба эти процесса по логике пропо-
зиции. В таких случаях обращает на себя внимание факт параллелизма двух
процессов, который выражается в том, что эти процессы связывают одни и
те же концепты, объединенные отношениями в рамках одной типовой си-
туации.
    В качестве примера воспользуюсь материалами словаря В.И. Даля,
словарная статья в котором включает не только значения конкретного сло-
ва, но и родственные ему слова, т.е. фрагменты соответствующего слово-
образовательного гнезда. Это обстоятельство дает возможность сопоста-
вить набор концептов, обозначаемых, с одной стороны, совокупностью
ЛСВ данного слова, а с другой стороны – однокоренными словами, – т.е.
концептов, именуемых семантическими и морфологическими дериватами,
и убедиться в параллелизме этих процессов.
    Так, слово трапеза связано с ситуацией приема пищи. Эта ситуация
предполагает такие компоненты, как пища, предмет мебели (‘стол’), людей,
принимающих пищу (‘едоков’), помещение. Коммуникативно востребо-
ванные именования для этих компонентов ситуации появляются в резуль-

 3
  Так, меру регулярности в процессе развития метонимически производных зна-
 чений номинаций с соотносительной семантикой по логике пропозиции подтвер-
 ждают наблюдения за использованием сочетания круглый стол (ставшего назва-
 нием жанра дискуссии): Круглый стол превратился в митинг (‘мероприятие’). –
 Круглый стол сегодня какой-то неразговорчивый (‘участники мероприятия’). –
 После круглого стола все разошлись (‘время’). – Владимира нет. Он на круглом
 столе (‘место’).

                                                                         49


тате двух параллельно развертывающихся процессов – семантической и
морфологической деривации.
    Слово трапеза развивает многозначность – набор исходного и мето-
нимически производных значений очерчивает состав компонентов ситуа-
ции: ‘стол’, ‘стол с пищей’ (‘пища’), ‘обед, ужин’ (‘прием пищи’), ‘столо-
вая’ и, как можно предполагать (В.И.Даль не приводит этого значения),
‘люди, принимающие пищу’.
    Морфологические дериваты этого слова в совокупности с исходным
словом покрывают то же денотативное пространство и обозначают те же
концепты, связанные с ситуацией приема пищи: трапеза (‘стол’, ‘пища’),
трапезная/ трапезница ‘столовая’, трапезник ‘обедальщик, кто сидит за
трапезой’, трапезовать/ трапезничать ‘кушать за столом, столовать, пи-
ровать’ [1, с. 426]. Добавлю, что аналогично выглядит картина на материа-
ле слова стол по данным словаря В.И.Даля и современных словарей.
    3. Аналогичную конфигурацию представляет комплекс векторов мето-
нимического переноса слова-определения: признак, определяющий один из
компонентов ситуации, приписывается как атрибут другому компоненту
той же ситуации либо ситуации в целом. Отдельные речевые факты демон-
стрируют результаты одновекторного переноса. Однако дискурсивная кар-
тина обнажает множество векторов, которые в совокупности отражают
структуру пропозиции – более или менее сложную. Начну с простой: У нас
была честная любовь – ‘об отношениях влюбленных до брака в соответст-
вии с моральными нормами’ (ТВ. Жди меня): честные субъекты отношения
(влюбленные) → честные отношения. Прилагательное, перенесенное в ка-
честве признака с субъекта на объект той же ситуации и регулярно исполь-
зуемое в этой вторичной функции, развивает метонимически производное
значение, ср.: любопытный человек (‘испытывающий, проявляющий лю-
бопытство’) и любопытная вещица (‘вызывающая любопытство’).
    Приведу пример, когда переносимый атрибут определяет более слож-
ную по числу компонентов ситуацию – куплю-продажу товара (или произ-
водство продукта). В речи работников торговли и в рекламных объявлени-
ях зафиксированы выражения типа У нас честные весы (честный продавец
→ честное орудие его действий); Здесь самая честная (торговая) палатка
(честный продавец → честное место его работы); Цемент. Честный вес
(честный работник → честный результат его труда). Естественным про-
должением метонимических переносов в логике пропозиции является из-
вестный слоган Честный сок по честной цене, запечатлевший одновремен-
но два вектора переноса: честный производитель сока → честный продукт;
честный продавец сока → честная цена. Ср. также: игривый человек (ху-
дожник) - игривый карандаш - игривый рисунок.
    В логику пропозициональных метонимических переносов слов-
определений укладываются факты переноса определений с разных компо-
нентов ситуации на время события. Ср. примеры переноса атрибута

                                                                      50



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика