Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Язык. Текст. Дискурс: Межвузовский научный альманах. Выпуск 4

Голосов: 3

В четвертом выпуске альманаха представлены статьи исследователей из разных вузов Ставрополя, Пятигорска, Владикавказа, Волгограда, Воронежа, Краснодара, Мичуринска, Москвы, Ростова-на-Дону, Саратова, Сочи, Таганрога, Тамбова и Томска, представителей Российской ассоциации лингвистов-когнитологов в рамках проблематики, разрабатываемой в научно-исследовательской лаборатории "Личность. Информация. Дискурс" ("ЛИД") СГПИ и научно-методическим семинаром "Textus" СГУ. Оригинал материала размещен на сайте <a target=_blank href="http://russcomm.ru">Российской коммуникативной ассоциации</a>.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    стремится к обобщению, но, наверное, мерой философичности (в сущностном
значении) измеряется глубина поэтического произведения.
      Александр Мосинцев — поэт негромкого строя и негромких интонаций.
В самом деле, о чем бы поэт Мосинцев ни писал, он пишет не для того, чтобы
просто запечатлеть свое состояние, какой-либо пейзаж или событие жизни. Нет,
он пишет и об этом, но это только повод к глубинным размышлениям о мире, о
людях. Истинно художественное творение герметично по форме, но открыто
для наращивания новых смыслов — сначала в контексте других стихотворений,
сборника, далее — в контексте творчества, еще дальше — в контексте поэтов-
современников, а далее — в культурной традиции и так далее, до бесконечно-
сти. Поэтому в постижении подлинно художественного произведения мы мо-
жем только бесконечно приближаться к его смыслу. В этом-то загадка поэзии,
живописи, искусства в целом. Подлинные художественные произведения живут
своей жизнью во времени и пространстве, постоянно обогащаясь новыми
смыслами. Думается, что поэт Александр Мосинцев в своем творчестве, в луч-
ших своих произведениях относится к художникам, произведения которых как
бы «превышают» своего автора.
      Вот одно из стихотворений Александра Мосинцева, напечатанное в сбор-
нике «У света на краю» в 1996 году:
           Подмокший и высохший тополь
                В зеленом ряду тополей,
                И лето, и запах укропа,
                И зной духовитый с полей.

               А хватишься — все-таки больно.
               Как много в державном тепле
               Растеряно на подневольной,
               На нашей счастливой земле.

               Что было, то сплыло. Со свистом,
               Под марши и ропот молвы,
               И сам я, как тополь ветвистый,
               Утративший шорох листвы.
      Стихотворение это обо всех нас, о поколении, пережившем внедрение
сильнодействующего мифа о коммунизме, но оно, как думается, вообще очень
точно выражает настроение российского человека, любящего свою землю, но
пребывающего в растерянности перед неустройством жизни на «счастливой
земле». Первое четверостишие — картинка, знакомая каждому южанину: «вы-
сохший тополь», «зеленые тополя», «лето», знойные запахи, присущие нашим
местам. Очень точно у Мосинцева с «запахом укропа», «зноем духовитым с по-
лей». Переживание предметности стихотворения задано камертоном, контра-
стом живого и умирающего.
      Стихотворение (все лишь три строфы) — обобщение, приводящее к опре-
делению метафизического корня бытия человека, переданное через трепетность
проживания: умирание, но еще не смерть с острым ощущением запахов, вкусов,


горечи и радости жизни как высокого и священного дара. В стихотворении все
индивидуально и поэтому ново, но и обобщенно, а значит, знакомо каждому.
Есть еще одно измерение — гражданский накал: Мосинцев ощущает себя не
просто поэтом в мире, он поэт и человек, живущий в своей стране и, наверное,
больше, чем кто-либо другой, переживающий ее беды и радости.
      Высшее знание поэта, как правило, связано с особой — поэтической ло-
гикой, когда явление берется «в пределе его» (П.А. Флоренский) и один и тот
же предмет характеризуется со взаимоисключающих сторон. Состояние лири-
ческого героя у Мосинцева характеризуется и надеждой, и безнадежностью од-
новременно. Сложное состояние, когда противоположности не разрешаются. В
таком состоянии неустойчивого равновесия, видимо, и пребывают вообще лю-
ди на земле, ведь жизнь — это уже путь к смерти. Но у всех пути разные, а в
нашей стране нет легких путей.
      Можно поспорить о мастерстве, но наше мнение определенно: это стихо-
творение, как и многие другие произведения Александра Мосинцева, — поэзия
в высоком смысле этого слова. Мосинцев — художник. И особенно важно, что
поэт вырос здесь, на Ставрополье, на нашей земле, и всю жизнь он воспевает
именно эту землю, именно наш край, а значит, вообще и землю, и мир, и чело-
века. Ведь известно, что большой поэт в капле росы может увидеть весь мир.
      Стихи Мосинцева посвящены разным сторонам человеческого бытия. Его
поэзия лишена формально выделенных приемов. Но есть свет поэтического
мышления, творимого в образах, которое позволяет читателю вступать с ху-
дожником в сотворчество. О темах произведений Александра Мосинцева мож-
но судить по названиям сборников: «Заречье», «Просторная осень», «Сентябрь-
ское утро», «Провинциальные мотивы», «Пора новолунья», «Арбузный мед»,
«У света на краю», «Присуха», «Переулок пятый». Названия сборников, может
быть, нарочито прозаичны. Мосинцеву не присущ ложный пафос, авангардист-
ские манеры и приемы, да и вообще какая-либо громкая внешняя явленность
миру. Он из тех, кто заявляет о себе не словами, а делами. А дело его явно по-
этическое.
      Путь поэта всегда непрост. В одном случае можно говорить о пути писа-
теля как о его позиции, в другом — о его развитии, в третьем случае можно го-
ворить о теме пути как одной из самых значимых в русской литературе и куль-
туре вообще. В поэзии Мосинцева переплетаются все эти измерения.
      «Я стал писать стихи, как только пошел в школу, — рассказал нам Алек-
сандр Федорович. — Сначала подражал Пушкину. Однажды учительница гово-
рит: «Мосинцев, принеси мне свои стихи!». Я испугался: как глянет — а там
ошибка на ошибке. Боже упаси! И вот, чтобы быть честным, я сжег тетрадь. —
«Где стихи?». — Я говорю: «Я их сжег».
      Маяковский писал: «Я поэт! Тем и интересен». Но представьте себе став-
ропольское село, где после войны ничего живого не было. Горе горькое. И, ес-
тественно, я не мог вообразить, что буду заниматься литературной работой…
Да что вы! Мать, Анастасия Тихоновна, развелась с отцом, и, естественно, мне
хотелось получить какую-нибудь крепкую специальность, ведь я у матери ос-
тался один. Так получилось, что после школы, — а школу я заканчивал здесь, в


Пятигорске (мы в 1952 году переехали сюда), — я подался в горный техникум в
Орджоникидзе. Мне сказали, что горняки больше всех зарабатывают. Съездили
туда с ребятами, которые учились в нашей 11-й школе, сдали документы, нас
приняли. И стали мы учиться.
      После техникума многие ушли в армию, а я какое-то время работал гор-
ным мастером. Поначалу здесь, в Тернаузе. А потом товарищ мне написал, что
в Красноярском крае имеется поселок Дзержинский, там большой комбинат,
как в Лермонтове. Ну и, дескать, работа тебе найдется. Я и поехал туда. А там,
представьте себе, произошла история для тех времен не совсем обычная. 1959
год. Взбунтовались сначала водители, к ним присоединились экскаваторщики,
бурильщики, и комбинат стал. Приехал первый секретарь партии из Краснояр-
ска, уговаривал ребят. Ну, а я приехал тогда, когда началось уже расформиро-
вание кадров. А кто я такой? Я бурильщик, ни больше, ни меньше. Посмотрели
на меня. «У тебя, парень, — говорят, — деньги на обратную дорогу есть?» Я
ответил, что надеялся, приеду — мне дадут рублей двести на первое время —
обустроиться. Посмотрел-посмотрел главный инженер. Потом тихо так гово-
рит: «Давай заявление!». Подписал мое заявление, и отправился я на работу.
Стал я работать бурильщиком. Потом работал главным мастером».
      Нам было нужно расспросить поэта о нем самом, о творчестве. По наше-
му мнению, теория творчества того или иного поэта, писателя заложена в его
произведениях и, конечно же, в его осмыслении литературного процесса, жиз-
ни. Это область самоописания художником своего творчества. Чтобы не прив-
носить в изучение произведений готовых схем, нужно спрашивать у поэта о су-
ти его творчества. Философы начала века говорили: «Надо спрашивать у вещей:
назад, к вещам». Когда мы имеем возможность говорить с самим поэтом, а не
только с его текстами, надо пользоваться этой возможностью. Каждое слово,
интонации — все значимо. Серьезный поэт всегда раньше всех «схватывает»
истину.Неслучайно один А.А. Потебня, выдающийся русский филолог, утвер-
ждал, что художественное творчество в познании мира опережает науку, а нау-
ка только невысоко достраивает здание, уже возведенное поэтами, писателями,
художниками, музыкантами. Да, поэзия — это искусство, но это и способ по-
знания, постижения мира. Именно в поэзии сказывается «несказанное». То, что
читается между строчками, достраивается нашим воображением. Вот поэтому
мы дорожим возможностью поговорить с Александром Мосинцевым, зрелым
художником, глубоким человеком. Поэтому здесь будет часто звучать его го-
лос.
     Итак, жизненный путь Александра Мосинцева в шестидесятые годы был
связан с большой и грубой мужской работой. Но поэтический голос не давал
покоя. В сборнике «Пора новолуния», который вышел в 1973 году, есть стихи,
которые навеяны ощущением причастности к большому делу. Названия говорят
сами за себя: «Ночная смена», «Рабочие дороги», «Поселки» и т.д. Вот одно из
стихотворений — «Рабочие дороги».
                Вдоль них не садили саженцы,
                Вдоль них только камень, камень
                Да кочки, которые кажутся


                Огромными позвонками.

                Автобусы их не жалуют,
                В текучем мареве газов
                Величественные, усталые
                Храпят на подъемах «МАЗы».

                В сердцах шофера встревоженные
                Ругают походя мастера:
                — С такими вот,
                В курточке кожаной,
                Долго ли до несчастья нам?
                А бабы дорожницы — лодыри!
                У гейдера без заботы
                Готовы весь день до одури
                Рассказывать анекдоты.

                Не стану я спором маяться,
                Не стану внушать ребятам.
                И сами они разбираются,
                Что бабы не виноваты.

                 Попробуй
                 Найди спасение,
                 Когда в распорядке строгом
                 Снега и дожди весенние
                 Прокатятся по дорогам.
                 Когда подо всеми широтами
                 В любую сторону света
                 Охваченная работами,
                 Вращаясь, гудит планета.
      Это в духе семидесятых: много энергии, планетарный масштаб мышле-
ния, ирония шестидесятников. А вот дороги, путь — один из самых главных
мотивов поэта уже выкристаллизовывался.
      Александр Мосинцев прошел большую трудовую закалку, его рабочая
карьера складывалась успешно, но стало понятно, что по-настоящему его вле-
чет его другая стезя. Он понял, что его судьба — поэзия. И так же, как рабочую,
он стал строить судьбу поэта. Это была огромная духовная работа. Следует ска-
зать, что Мосинцев производит впечатление человека основательного, твердо
стоящего на земле, и это не потому, что он крепкий человек с большими рабо-
чими руками, ясной головой.
      Часто поэты надеются только на свою интуицию, иногда, наоборот, всю
жизнь подражают великим. У Мосинцева, как нам кажется, и в жизни, и в твор-
честве есть гармоническое равновесие. Он как будто бы с удивлением прислу-
шивался и прислушивается к собственному поэтическому голосу, божьему да-


ру, таланту, который он явно не закопал в землю. В то же время он понимал в
шестидесятые, что мало знает и о жизни, и о творчестве. Где-то в середине
шестидесятых годов Мосинцев решил поступать в Литературный институт
имени М. Горького. Как он говорит, хотел учиться.
      «Правда, с поступлением случилось неважное дело, — рассказывал нам
поэт. — Понимаете, кто такой горный мастер в таежном поселке? Это человек,
который платит зарплату, следит за состоянием техники, проводит техниче-
скую учебу. Его обязательно привлекают и к комсомольской работе. Я тоже
выпускал какой-то прожектор. Пьяниц там честил! Ну и, понятно, комитет ком-
сомола. Рутина, жуть! Я на собрания комитета не ходил. Вызывает меня пар-
торг рудника, потом парторг комбината… Дали мне все-таки рекомендацию в
литинститут. Но когда я приехал поступать, пришло письмо, что Мосинцев ну-
жен нам здесь, на рудниках. Поэтому обучение возможно только на заочном
отделении. Я, конечно, обиделся на всех. Особенно на Ваську Дворцевого, ко-
торый был секретарем комсомола. А с Васькой мы учились вместе еще в гор-
ном техникуме…
      В Дзержинск я не вернулся, приехал в Пятигорск. Отсюда уже пошел в
армию, а после армии бросил заочное отделение в литинституте и снова вер-
нулся в Пятигорск. Стихи, конечно, продолжал писать. Однажды я попал на се-
минар в Ставрополе. А на семинаре выступал писатель, который ведал в
«Правде» литературой. Все, значит, ходят к нему, чтобы напечататься. Он гово-
рит: «Слушай, Мосинцев, а ты чего хочешь?». Я говорю: «Учиться». «Как!
Учиться?! Единственный человек, который хочет учиться! Все остальные при-
езжают и хотят сразу печататься. Я все сделаю, чтобы ты смог учиться. Перего-
ворю и с Пименовым, и с этим самым…». И он, действительно, переговорил.
      И вот приезжаю я в институт, а один из преподавателей спрашивает: «А
ты здесь уже учился?». Я говорю: «Нет». «Не ври!» — говорит. «Тут, — гово-
рит, — один преподаватель рассказывал, что был у него единственный талант-
ливый ученик, который исчез куда-то». Мне оставалось до экзаменов еще дней
десять, и все эти десять дней я занимался тем, что зубрил, так как думал, что
все забыл после армии. Не знаю, помогла ли зубрежка, но все оценки я получил
нормальные, и меня приняли в институт. Я проучился в нем все пять лет очно».
      Годы, в которые Александр Мосинцев учился в литературном институте,
были для культуры весьма знаменательными. Формировалось то, что сейчас
именуется мышлением шестидесятников. Наверное, особенность такого мыш-
ления была обусловлена, с одной стороны, идеологическим прессингом (жест-
ким идеологическим излучением, которое было свойственно этому времени), и
в то же время некоторым либерализмом эпохи, правительства — оттепель, од-
ним словом. Поэты-шестидесятники думали не только о собственной судьбе, но
и судьбах Родины и мира, были встроены в тот огромный позитивный культур-
ный процесс, который продолжал развитие гуманистических тенденций рус-
ской и мировой культуры. Стихотворение «Встреча» написано в эти годы.
                  ……………………………….
                Пей, лейтенант!
                Сегодня мы вольны,


                Мы шутки шутим, вслушиваясь в лето.
                Объято тишиною полстраны,
                Где ждут тебя солдаты и ракеты.
                Ждут города, где быть мы не смогли,
                Степные села в зелени и зное,
                Где мы когда-то медленно росли,
                Рожденные как раз перед войною.
                Пей, лейтенант!
                На небольшом веку
                Нам повезло — мы родились в сорочке,
                И нам ответить до последней точки
                За каждый свой поступок и строку.
      Стихи страдают некоторой декларативностью, но ощущение свободы, а
также ответственности, причастности к жизни большой страны в них искрен-
нее, под стать тому размаху и оптимизму, которые были присущи людям шес-
тидесятых.
      Понятно, что литературный институт — это особое учебное заведение. В
нем занимались, в основном, творчески одаренные люди. Как правило, они уже
имели профессию, отслужили в армии, а поэтому сознательно выбрали свой
путь. Преподаватели, — как правило, известные писатели, литературоведы,
лингвисты. Сокурсниками Мосинцева были интересные поэты, писатели. Алек-
сандр Мосинцев был особенно дружен с Николаем Рубцовым. Понятно, что их
могло притягивать друг к другу. Они связаны с русской традицией глубинным
осмыслением жизни. Александр Мосинцев так вспоминает о своей учебе в ли-
тературном институте:
      «Особенность литературного института заключается в том, что если ты
хочешь учиться, ты будешь учиться, а если не хочешь — можешь не учиться. У
нас программа по литературе была гораздо обширнее, чем в других вузах. Для
того, чтобы иметь представление о литературе, нужно было прочитать уйму
книг. Я был одним из тех дураков, которые это все читали. Мне казалось, что
это в какой-то мере поможет мне. Не знаю, помогло мне это или не помогло.
Коля Рубцов, по-моему, не читал. Дело в том, что многие поэты выбирают по
тональности те стихи, который подходят для их души. Таким был и Геннадий
Колесников. Вот это подходит ему — нормально, все остальное он читать не
будет. Поэтому говорить о том, что литинститут давал какое-то особенное об-
разование, нельзя.
      Что касается литературной среды… Дело в том, что литинститут делился
на две части: собственно институт и «зеленый дом» — общежитие. Это была
неуправляемая республика. Пили практически все… За пьянку не выгоняли…
Но и работали мы много.
      У нас был преподаватель Михаил Павлович Еремин, от которого мы были
без ума. Он изумительно вел русскую литературу и говорил: «Запомните, вы
должны знать наизусть Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Все остальное вы може-
те прочитать по книжке». Это был удивительный человек. И несмотря на то,
что параллельно с ним курс вел Коваленко Александр Александрович, мы бега-


ли на лекции Еремина. Поначалу Михаил Павлович смотрел на нас с удивлени-
ем — мы больше молчали. Обычно во время его выступлений люди выражают
восторг, а мы никакого восторга не выражали. И только потом он начал осозна-
вать, что мы впитывали все, что он говорил, и полюбил нас, ясное дело.
      А «зеленый дом»… Рядом с нашим общежитием находился дом, выкра-
шенный в зеленый цвет. Поэтому так называли и общежитие. Как только мы
попадали в этот «зеленый дом», мы чувствовали, что оказывались в своей рес-
публике, а все остальное нас как-то не касалось. У тех ребят, которые жили в
Москве, например, у Ларисы Таракановой, конечно, было какое-то более широ-
кое общение. А у нас — какое общение? Ну, кто там был? Ну, Перетруев был,
Боря Примеров, Коля Рубцов, поэт из Белоруссии… Много интересных людей.
Мы были самодостаточны. Бегать на какие-то встречи — не бегали. Да и по ре-
дакциям ходили, большей частью, в порядке образования».
      Когда спрашиваешь Мосинцева о литературных влияниях, о диалоге с по-
этами и писателями, он говорит, прежде всего, о ставропольских поэтах, а так-
же о тех, с кем дружил в литинституте. Как правило, отношение у поэта к со-
братьям по перу избирательное. В его воспоминаниях звучат такие имена, как
Владимир Гнеушев, Раиса Котовская, московские поэты Юрий Кузнецов, Олег
Чухонцев. И как-то странно, что наряду с этими людьми, которых мы и читаем,
и знаем, упоминаются имена известных поэтов, давно ушедших из жизни. Для
Александра Мосинцева они живы, так как диалог с такими поэтами, как Павел
Васильев, Артюр Рембо, он ведет всю жизнь:
      «Важным для меня человеком на Ставрополье был Владимир Гнеушев.
Меня привлекала его морская душа, бережное отношение к женщине. Гнеушева
я знал еще до отъезда в Сибирь. Когда я вернулся из Сибири, купил в книжном
магазине книжку Павла Васильева. Я увлекался и Кедровым, и другими поэта-
ми. Мне казалось, что Васильев вторичный поэт. Потом мне вдруг что-то от-
крылось, и Павел стал для меня одним из лучших поэтов. Даже странно как-то.
Возьмите, положим, Рембо. Дарование ничуть не большее, чем у Васильева.
Однако Рембо знает весь мир, а Васильева мало кто знает. Люблю я и Юру
Кузнецова, лучшие его стихи. Поэмы его мне не нравятся. Ну и, конечно, Олег
Чухонцев. Это поэт, в основе творчества которого лежат глубокие русские тра-
диции. Это достояние русской литературы и культуры.
      Что касается местных поэтов, живущих на Кавминводах, в Ставрополе, то
я знаю их всех. Я несколько лет был председателем местной ассоциации писа-
телей. Хороших поэтов можно пересчитать по пальцам. Есть Рая Котовская,
Света Седых. Появился Олег Воропаев из Новопавловска. Интересный поэт,
пишет не так, как я. Это очень важно — иметь рядом человека, который будет
работать по-другому. А Рае Котовской мне удалось помочь поступить в литин-
ститут. Сказать по правде, на Ставрополье, кроме Сургучева и Губина, больших
писателей-прозаиков нет. Как-то Бабаевский сказал, что если бы не советская
всласть, он никогда не стал бы писателем. Он говорил, что большинство писа-
телей «сделаны» советской властью. И это действительно так. Имена и таланты
редки».


      Образование поэта, по Мосинцеву, — дело непростое. Это не только уче-
ба, но и внедрение в культуру страны. В частности, какое-то время, считает
Мосинцев, поэту нужно пожить в столице с тем, чтобы приобщиться к литера-
турному кругу, вступить в диалог с писателями, поэтами, значимыми для сво-
его времени. Может быть, для того, чтобы проверить себя. Хотя отношение к
столичному лоску у Мосинцева неоднозначное. С одной стороны, он старался,
учась в Москве, осмыслить все, что делалось художниками в это время, с дру-
гой — приписывал себя к «сельским», отгороженным от суетной столичной
жизни, в какой-то степени самодостаточным:
      «Почти все ребята, которые выходят в люди в столице — из провинции.
Если бы не было провинции — никакой «столичной среды» бы не было. Одна-
ко столица как-то обрабатывает человека, делает его более рафинированным.
Короленко говорил Горькому: «Ненавидьте Петербург, презирайте петербург-
ских литераторов, но живите с ними. Без этого из Вас писателя не получится».
Это закономерное явление. Люди должны встречаться, притираться, обмени-
ваться опытом, повышать культуру. Тот же самый Шолохов, гений человечест-
ва, продолжительное время жил в Москве».
     Было бы удивительно, если бы такой глубокий поэт, как Мосинцев, не ос-
мыслял себя, свое творчество в литературной традиции. Русская поэзия — в его
огромном поэтическом багаже, это несомненно. Но русская проза для поэта
оказалась еще более существенной в формировании поэтического мастерства.
Он сам в этом признается. Видимо, для такого поэта, как Мосинцев, взаимодо-
полнительность поэтического и прозаического начал особенно важна. Некото-
рые его стихи внешне настолько просты, выверены, что кажется, произносятся
в порядке непосредственного говорения. Но за этой простотой кроется высшая
степень глубины. Это прозрения той пушкинской простоты, когда поэт как бы
вплотную приближается к истине, «схватывает» ее сущностное содержание.
Для этого большому поэту не всегда нужны сложные поэтические фигуры, тро-
пы:
                Словно снег на голову
                В пламени заката:
                Улица Ермолова,
                Переулок Пятый.

               Запах солнца вешнего,
               Травный мир окраины.
               Заводи орешника
               У депо трамвайного.

              Мир звенящий движется,
              Озаренный светами,
              Как, Любаня, дышится
              У предела этого?..
     «В своем творчестве я отталкивался от русской традиции, — говорит
Александр Федорович, — заложенной такими поэтами, как Лермонтов, Некра-


сов, Есенин, Твардовский. С другой стороны, мне нравятся и Рембо, и Вийон, и
Лорка. Это естественно, тут ничего не сделаешь. Те же самые латиноамерикан-
ские поэты. Ведь их читаешь с интересом. А вот сейчас вышла замечательная
книжка Ираклия Абашидзе. Великолепный поэт. Вообще, без творчества дру-
гих поэтов никак нельзя. А Пастернак, Ахматова, Заболоцкий для меня — на-
равне и с Павлом Васильевым, и с Есениным. Это все одно. С этого все начина-
лось. Я должен вам сказать, что больше люблю прозу, особенно Шолохова и
Чехова. Для меня проза — основное, а почему, не знаю. Склад характера, на-
верное, такой».
      Поэтические интересы Александра Мосинцева странным образом оказа-
лись связанными, а может быть, и обусловленными и жизнью страны, и непро-
стой биографией. Вот, например, поэт Николай Заболоцкий, о котором мы осо-
бенно настойчиво спрашивали Мосинцева. Может быть, потому, что только в
позднем творчестве Заболоцкого к нему пришла простота, ясность, поэтическая
просветленность. В раннем творчестве он, как известно, авангардист. Помните
«Рынок», «Фокстрот» — «Столбцы и поэмы»? Оказалось, что в этом имени
скрестились и поэтические интересы Александра Мосинцева, и взаимоотноше-
ния с отцом, который рано ушел из семьи, с которым поэт пробовал наладить
отношения всю жизнь. Словом, судьба скрестилась с судьбой.
      «С Заболоцким у меня связаны воспоминания об отце, — рассказывал
нам Александр Мосинцев. — Мой отец ушел в армию в 1938 году. Мы с ним
встретились только в 1955 году. А затем я встретился с отцом, когда уже жил
здесь, с мамой. У отца в то время была другая семья, а у меня, как оказалось,
уже был сводный брат — Николай. Так вот, однажды у отца я смотрел библио-
теку. Вижу — Заболоцкий, прекрасное издание. Стал восхищаться, а отец гово-
рит: «Да если б он попался мне во время войны, я б его к стенке поставил!» Я
спрашиваю: «Отец, что ты несешь? Ты понимаешь, что ты несешь?» Естествен-
но, он был необразованным человеком. Кроме того, работа в СМЕРШе, борьба
с бендеровскими бандами на Украине ожесточили его. В то время он жил в
Черкассах. Первый вопрос, который он мне задал при встрече в Ставрополе:
«Как ты относишься к Сталину?». — Я отвечаю: «Папа, я тебе должен сказать,
что, конечно, он был людоед». — «Собака лает — ветер носит», — говорит
отец. — «Пусть я собака, — говорю, — но я собака отвязанная, а ты собака при
конуре». Он расплакался.
      Вот какая штука: воздействует идеология на людей. Два разных характе-
ра: мой дед, Семен Игнатьевич, и отец, Федор Семенович. Дед к Сталину отно-
сился отрицательно, он прекрасно понимал, что происходит, а отец был убеж-
денным сталинистом. Приезжает отец к деду в село Китаевское, идут они на
речку, чтобы никто не слышал разговора. Возьмут бутылку, выпьют, посидят…
Разругались — на другой день отец уезжает, потому что у него не те взгляды. А
самое интересное, что отец всю жизнь исповедовал большевистскую идеоло-
гию, а в конце жизни взял и вышел из партии. Сказал: «Все вы сволочи!» Меня
это всегда поражало. Как это так, человек — убежденный сталинист — и вдруг
выходит из партии?! Видимо, Семен Игнатьевич что-то заронил в его душу».


      Такие судьбы, как судьба Николая Заболоцкого, а также простых, близ-
ких Мосинцеву людей, высвечивали свое время. «Мое сердце осталось на дне
соляного озера», — сказал Заболоцкий, вернувшись из более чем десятилетней
ссылки на Дальний Восток, где он добывал соль по пояс в воде. За эти десять
лет он не написал ни одного стихотворения, только поэтический перевод
«Слова о полку Игореве» остался от того времени. Так перемалывала страна
судьбы и великих поэтов, и простых людей.
      Мосинцев из тех, кто глубоко пережил и до сих пор переживает это. В
своей биографии он по-пастернаковски оставляет пробелы «в судьбе, а не среди
бумаг». Если бы было по-другому, не жил бы он сейчас на городской окраине в
маленьком материнском домике, где вся обстановка — стол, стул и кровать
(модель, известная по жизни одного из философов).
      Может быть, не в лучший период жизни мы встретились с поэтом: два
года тому назад умерла мать, тяжело заболела женщина, которая была его под-
ругой в последние годы, и, хуже того, теперь она далеко, в Канаде. Но обиды на
жизнь, раздраженности, следов нервных срывов мы не заметили. Да, есть
грусть, да чувствуется одиночество человека, который привык жить семьей. Но
путь поэта — это путь приближения к истине. А тот, кто на этом пути, будет,
наверное, таким же спокойным, основательным, несуетным человеком, каким
мы увидели Александра Мосинцева осенью этого 2005 года.
      Осень… Излюбленная тема поэта Александра Мосинцева. Он-то и сам
говорил, что для него наиболее важные темы — это люди, природа, взаимоот-
ношение личности и власти. Осень — это время прозрений, подведения итогов,
собирания урожая, это время той тишины, которая наступает после шумного
опадания листьев. «Спокойно сбросить все, что было шумом // Во имя новых
листьев мы должны», — писал Евгений Евтушенко в стихотворении «Осень»,
может быть, одном из самых значительных в его творчестве. Не любя поэтов-
шестидесятников либерального направления: Рождественского, Ахмадулину,
Вознесенского, — Мосинцев выделяет Евтушенко. Может быть, потому, что он
ближе к генеральной литературной традиции, а не к авангарду (не любит Мо-
синцев откровенного формализма).
     В стихотворении «Осенний триптих» в сборнике «У света на краю» (1986)
задается веселый мотив по принципу отталкивания от «осенней традиции» рус-
ской литературы (вспомним поэтическую формулу Пушкина «Унылая пора,
очей очарованье»):
                Как звучно в этой осени веселой
                Сорочьим треском переполнен сад.
                Теперь детишки из недальней школы
                В две смены подметают листопад.
                ……………………………………...
                На проводах одышливого лета
                Я сам не прочь для глаз и для души
                В костер, где тлеет ядовито ветошь,
                Хотя бы головешку подложить.



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика