Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования): Монография

Голосов: 17

Монография представляет собой первую часть научной трилогии, посвященной топонимическим древностям центральных районов средневековой Новгородской земли. В книге всесторонне трактуется большое количество топонимов, появившихся на основе древнеславянских и отчасти христианских личных имен; исследуются происхождение, эволюция и словообразовательная типология географических названий, оставленных славянским населением центральных районов Новгородской земли в период политической независимости Новгорода. Анализ новгородских топонимических древностей дан на широком общеславянском фоне. Книга будет интересна не только специалистам-филологам, но и историкам, археологам, географам, краеведам и всем тем, кто не безразличен к прошлому Новгородской земли. Данное издание осуществлено в рамках программы "Межрегиональные исследования в общественных науках" Российской благотворительной организации "ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)".

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    Сеньго-Озеро дер., там же дер. Сенег-Покров на рч. Сеньга, Сеняг-Ручей
у Вытегры, Синега дер. на Северной Двине и нек. др., подр. см. [Vasm.
RGN VIII 1, 214, 219; VIII 2, 279, 286]. О.Н.Трубачев считает подмос-
ковное геогр. Сенеж архаическим славянским названием, в котором
выделяет суф. -еж [Трубачев 1971, 10], что вряд ли убедительно.
     Твердомир дер. Илеменского пог. Шел. пят. 1498 г. [НПК V, 163].
Йотово-посессивное образование от личн. Твьрдомиръ с дальнейшим
отвердением мягкой конечной р’ после падения редуцированных. Ср.
др.-польск. личн. Twardomir [SSNO V, 493], др.-чеш. Tvrdmнr, а также
др.-словен. личн. «Turdumere», указанное в [Svoboda 1964, 90].
     Теребовижа дер. Щирского пог. Шел. пят. 1498 г. [НПК V, 115], со-
хранявшаяся до конца XVIII столетия: дер. Теребовижа на руч. Панаш-
боровском, по материалам Ген. меж., № 1461 [Андрияшев 1914, 60], бо-
лее поздних сведений нет. К личн. *Теребовидъ, ср. йотово-посессивные
топонимы на базе данного личного имени в Польше (геогр. Trzebowidz)
и Чехии (геогр. Třebiz) [Rospond 1983, 140]. В самостоятельном исполь-
зовании отмечено сходное имя: др.-польск. Trzebowit [SSNO V, 478],
альпослав. Trebwit XII в. [Kronsteiner 1981, 211]. См. также Теребони-
жье, выше.
     Хотовижи дер. Успенского Сабельского пог. Вод. пят. 1500 г. [НПК
III, 107, 119], позднее Хотовижа 1568 и 1582 гг. [Селин 2003, 174, табл.
16], далее по источникам не прослеживается. Обусловлено личн.
*Хотовидъ, которое не зафиксировано, но восстанавливается по не-
скольким топонимическим архаизмам. Среди них блр. геогр. Хотовиж
дер. в Могилевской обл. Белоруссии, стоящая на р. Хатовижка (Хото-
вижка), лев. пр. Осетра, лев. пр. Сожи. Данный гидроним В.Н.Топоров
и О.Н.Трубачев [Топоров, Трубачев 1962, 221–222] считают неясным,
однако антропонимические композиты с элементами -хот- и -вид- в раз-
личных комбинациях хорошо известны. Сюда же Фотовиж р. в басс.
Десны на территории Сумской обл. Украины (авторы монографии
[Гiдронiмiя Украпни 1981, 203–204] видят в этом гидрониме универбат
словосочетания Хотова вежа, что, на наш взгляд, неприемлемо) и Фо-
тивиж дер. на руч. Смолянка неподалеку от Севска в бывшей Орлов-
ской губ., согласно [Vasm. RGN IX, 428]: данные названия, по всей ве-
роятности, территориально смежные, тоже образованы на основе личн.
*Хотовидъ / *Хотивидъ. Переход х > ф в начале слова регулярен; ср.
варианты новг. геогр. Хутынь / Футынь (см.), Хотина / Фотина сел. в
окрестностях гор. Белый (см.), а также геогр. Фатеж гор. в Курской
обл., явно продолжающее первоначальное др.-рус. *Хотежь (здесь на-
ложилось еще южнорусское аканье) и т. п.

                                  71


    Ченежо дер. в Спасском Орлинском пог. Вод. пят. 1500 г. [ПКНЗ 1,
103] и Чанеж дер. в Которском пог. Шел. пят. 1498 г. [НПК IV, 119], а в
конце XVIII в. пуст. Чамежа по межевой документации [Андрияшев
1914, 151]. Названия обусловлены личн. *Чанѣгъ или *Ченѣгъ с препо-
зитивными Ча-, Че-; ср. прасл. варианты *čakati и *čekati ‘ожидать’,
прослеживаемые по разным славянским языкам: болг. чекам и чакам,
сербохорв. чекати и устар. чакати, чеш. čekati и устар. čakati ‘ожидать’
[Фасм. ЭСРЯ IV, 325]. Родственным препозитивным элементом охарак-
теризованы также личн. *Чабудъ, омонимичное геогр. Чабуд дер. Пет-
ровского Борисоглебского пог. в Боровичах Беж. пят. 1564 г. (см. подр.
анализ данного композита в гл. 6), и личн. Чагость (см. геогр. Чагоша,
там же дополнительный материал о начальных Ча-, Че-). Межтеррито-
риальными параллелями к новг. Ченежо, Чанеж выступают укр. геогр.
Чанiж село близ гор. Буск северо-восточнее Львова и там же рядом
Чанiжка р. в междуречье Западного Буга и Стыра, а также Ченiж ур. у
сел. Кречив Иваничского р-на Волынской обл. [Шульгач 1998, 57; Ху-
даш, Демчук 1991, 210]. Вряд ли к данным фактам имеет отношение
геогр. Ченежская (вар. Ченижская) сел. на р. Водле в Пудожском у.
Олонецкой губ. [Vasm. RGN X 1, 69]: оно скорее соотносится с приб.-
фин. гидронимией типа Ченжа, Чонжа, см. в той же Олонецкой губ. оз.
Ченже-Кескозеро (Там же).
    Чесловле дер. Щепецкого пог. Шел. пят. 1571 г. [НПК V, 449], позд-
нее, по Ген. меж. № 885, – пуст. Чеслова, Буслова тож на р. Рожне при
впадении руч. Морозова [Андрияшев 1914, 106]. Ср. оформленное суф-
фиксом -ица геогр. Часловица дер. Жабенского пог. Дер. пят. [НПК I,
645]. Ойконимы мотивированы личн. Чеславъ или максимально сходным
с ним личн. Чаславъ – хорошо известными, употребительными у разных
славян антропонимами. По формообразованию личн. Чеславъ скорее все-
го сокращение прасл. *Čьstьslavъ [Milewski 1969, 201], с другой стороны,
не исключается структурное подобие его и особенно вариантного личн.
Чаславъ с указанным выше *Чанѣгъ / *Ченѣгъ, *Чабудъ. Ср. блр. личн.
Часлав [Бiрыла 1982, 126], древние и современные польск. Czasław и
Czesław, чеш. Čбslav и Čěslav, аналогичные имена есть в др.-луж., др.-
болг., сербохорв. именниках, см. [SSNO I, 393, 407–408; Svoboda 1964, 73;
Schlimpert 1978, 28–29; Заим. БИ, 242; Грк. РЛИКС, 209]. Вненовгород-
ские топонимические соответствия нередки: геогр. Часлова дер. Касимов-
ского у. Рязанской губ., Чеславово в Минской и Виленской губ., Чеславин
сел. близ гор. Ровно на Волыни, Числавль дер. близ гор. Александров и
Числовские Городищи близ гор. Юрьев Владимирской губ. [Vasm. RGN X
1, 48, 130, 152], Часлiвцi сел. в Ужгородской обл. Украины [Худаш, Дем-

                                   72


чук 1991, 210], ойконимы Čбslav (трижды), Čбslavky (дважды) и Čбslavsko
в Чехии [Prof. MJ I, 265–266], Czasław в Польше, Chбszlу дважды в Венг-
рии (< словац.), Cislau в Румынии недалеко от гор. Плоешти (< др.-слав.
*Časlavjь) [Rospond 1981, 59].
    Йотово-посессивные названия, образованные от имен на -славъ, часто
испытывают колебания формантной части. Нередкая утрата эпентетиче-
ской л’ позволяет стабилизировать название в рамках иных деривацион-
ных моделей, см. рассмотренные выше геогр. Чеслова, Жирослов, Жирос-
ло, Гослав, Радослав, Мирославье, Раслово, Добросли как поздние устояв-
шиеся варианты ранних йотово-посессивных названий, удостоверяемых
письменностью. При отсутствии письменных свидетельств приходится
полагаться на аналогии, которые достаточно надежны. Так, геогр. Будо-
слово дер. Бельского пог. Дер. пят. конца XV в. [НПК II, 414] выступает
явным результатом модификации, состоящей из фонетической утраты л’,
переразложения и «подгонки» под продуктивную посессивную модель на
-ово/-ево первоначальной йотово-посессивной топонимической формы
*Будославль,-а,-е, ср. зафиксированные Расловль > Раслово, Чесловле >
Чеслова (см.). Такая модификация встречается с достаточной регулярно-
стью, причем не только в производной топонимии, но и в производной
антропонимии. Ср. белорусскую параллель к новгородскому ойкониму –
геогр. Будислово дер. на р. Западная Двина Витебской губ., далее геогр.
Мирослово дер. Костромской губ. близ Нерехты (из притяжательной фор-
мы *Мирославль,-а,-е), Твердислово дер. на р. Светица недалеко от Соли-
галича Костромской губ. (из ранней формы *Твьрдиславль,-я,-е, к др.-рус.
личн. Твьрдиславъ), Вячеслово дер. близ Переславля Владимирской губ.,
Вечеслово дер. близ Кадникова Вологодской губ. [Vasm. RGN I 3, 561; II 2,
281; II 1, 84; IX 1, 33], как и патронимическое наименование Вячесловы:
Ефантий Вячеслов из Суздаля сер. XV в., Илья Иванович Вечеслов, губной
староста 1608 г. в Вологде [Вес. Он., 67, 76] (из притяжательного
*Вячеславль). В основе рассматриваемого новгородского названия лежит
личн. Будославъ / Будиславъ, которое, как показывают материалы
[Svoboda 1964, 72; Schlimpert 1978, 13, 25; Грк. РЛИКС, 47; Заим. БИ, 40],
было в ходу практически по всей древней Славии: польск. Budzisław с
1136 г., чеш., хорв. Budislav, болг. Бъдислав, серб. Будислав, полаб.-помор.
Bądislav, др.-луж. Budislav; на периферийной восточнославянской терри-
тории личн. Будиславъ сохранялось продолжительное время, ср. Будислав
Едигеев в Угличе 1589 г. [Туп. СДЛСИ, 29; Вес. Он., 52, 107]. Нередки
йотово-посессивные топонимы на базе данного антропонима, в котором,
как показывают отдельные фиксации, слились два праславянских имени –
*BQdislavъ и *Budislavъ: геогр. Budislav дважды в Чехии [Prof. MJ I, 227],

                                    73


Budzisław дважды в Польше и там же (повет Млава) средневековое геогр.
Będzisław, сегодня – Bonisław, геогр. Budislav в Словакии, Budiszlo,
Bogyoszlу, Bogyiszlу на территории Венгрии, Budisava, Budisavlje в Хорва-
тии недалеко от Мостара [Rospond 1983, 41, 51]. Ср. геогр. Будогощь (см.).
    Рассмотренные выше топонимы базируются на архаических личных
именах, компоненты которых в различных комбинациях, в препозиции
или постпозиции известны в большей или меньшей степени общесла-
вянскому антропонимикону или присутствуют «в связанном виде» в
повторяющейся славянской топонимии. Такие антропонимические ком-
поненты допустимо обозначить как «прецедентные»: многие из них ак-
тивно участвуют в славянском имяобразовании, обладают высокой ва-
лентностью, организуя многочисленные модели сложных антропони-
мов. Например, общеславянские элементы -slav-, -mѣr- стандартно за-
нимают вторую позицию, сочетаясь с большим кругом иных элементов
(-žir-, -vort-, -voj-, -dom-, -l’ub-, -gost-, -dobr- и т. п.), редко первую; на-
против, элементы -dobr-, -jar-, будучи частотными в препозиции, почти
не знают постпозиции. Избегая подробного анализа моделей и свойств
древнеславянских сложных антропонимов, хотелось бы, тем не менее,
затронуть некоторые аспекты их общеславянского и регионального
функционирования. Разумеется, здесь особенно важен момент преце-
дентности или уникальности антропонимической единицы. Так, по мне-
нию польского исследователя К.Рымута, праславянскими композитны-
ми именами следует считать только такие, которые зафиксированы не
менее чем в двух славянских языках, или же такие, компоненты которых
повторяются в разных именах и в разных языках [Rymut 1993, 21–30].
Многие из таких имен лишены региональных черт и, будучи принад-
лежностью общеславянского антропонимического фонда, маркируют
этноязыковое единство древних славян. Базирующаяся на них новго-
родская топонимия находит точные соответствия в различных уголках
славянского мира, но обычно чаще, как видно, у западных славян, под-
черкивая большую выделенность новгородско-западнославянских схо-
ждений. Новгородская топонимия, построенная по *-jь-модели, в подав-
ляющем большинстве обнаруживает как раз фонд прецедентных компо-
зитных имен, повторяющихся у славян, т. е. имеющих (по Рымуту) ста-
тус праславянских. Немалое количество таких названий в Новгородской
земле говорит о значительной доле развитого праславянского наследия в
языке того населения, которое заселило некогда побережья Ильменя,
Ловати, Мсты, Шелони, Волхова. Но уже к началу I тыс. н. э. доля позд-
непраславянского резко пошла на убыль, и в собственно новгородской
колонизации земель к востоку и северо-востоку от Приильменья участие

                                      74


славянских двуосновных имен в сложении севернорусской топонимии
оказалось минимальным, как, впрочем, и само использование прасла-
вянской -*jь-модели в географических названиях, например, Присвирья,
см. [Муллонен 2002, 72].
   Древнеславянские двуосновные антропонимы, восстанавливаемые
по новгородской топонимии, демонстрируют варианты, разные по
структурным типам и, очевидно, по времени возникновения. В сущно-
сти, по форме они разнятся преимущественно отглагольным или оты-
менным образованием начальных компонентов. В аспекте хронологии
имена с отглагольными компонентами были отнесены к старшему, бо-
лее архаическому типу, а имена с отыменными компонентами – к млад-
шему типу [Мароевич 2000, 99]. Однако новгородская топонимия зачас-
тую позволяет заключить, что исконная дифференциация отглагольное /
отыменное уже нарушилась, поскольку деантропонимные композитные
топоосновы показывают взаимозаменяемость гласных в исходе первого
компонента. Вышеописанная ситуация с реконструкцией антропоними-
ческих вариантов Ладимѣръ / Ладомѣръ, Видимиръ / Видомиръ, наряду с
проявлением     преимущественно      севернославянской     фонетико-
морфологической черты усечения гласной в исходе первого компонента
(*Ладмѣръ, Хотславъ, *Любжиръ, *Хотнѣгъ, *Рядбудъ), достаточно
показательна: притяжение первого компонента антропонимов то к
именной, то к глагольной лексической основе подразумевает, между
прочим, нерелевантность старшего и младшего типов личных имен для
славян, осваивавших бассейн Ильменя. Данная ситуация, надо полагать,
вообще характеризует позднепраславянский период развития языка.


   Названия от древненовгородских прозвищ-композитов
Рассмотренные выше топонимы базируются на внутрисемейном антро-
понимиконе, т. е. на собственно личных именах, даваемых при рожде-
нии (первых именах). Особо остановимся на топонимических образова-
них по *-jь-модели от древних двуосновных имен явно прозвищного
характера, которые обычно присваиваются социумом в качестве второго
имени.
   Помимо прецедентных (праславянских, или − точнее − позднепра-
славянских) личных имен, новгородская топонимия отражает сложные
имена с уникальными для славянского антропонимикона компонентами
или по крайней мере раритетными. Изолированные качеством одной
или двух составных частей композитные антропонимы вряд ли целесо-

                                75


образно считать праславянскими (если понятие праславянского считать
смежным с понятием общеславянского), лучше исходить из того, что
они сложились на местной, в данном случае на древненовгородской,
почве.1 Будучи творческими новациями диалектных групп населения,
они представляют значительный интерес для исследователей. Подчер-
кивая сохраняющуюся продуктивность праславянской модели компо-
зитных антропонимов, такие прозвищные имена заключают узкорегио-
нальные особенности языка и культуры. Образуемые на их основе нов-
городские топонимы практически не находят межтерриториальных то-
посоответствий за пределами Новгородской земли.
   По-видимому, ярче окрашенным экспрессивно выглядит двуоснов-
ное имя, если оно изолировано от общеславянского «классического»
антропонимикона не столько первым, сколько вторым компонентом.
Уникальность первой части заставляет увидеть в антропониме регио-
нальную черту, не меняющую его статуса «ортодоксального» личного
имени, даваемого человеку при рождении; изолированность же второй
части придает имени отчетливую выразительность, фокусирует вни-
мание на факте изоляции не столько одного из компонентов, сколько
всего композита в целом. Такое личное имя заставляет сомневаться в
наличии у него статуса внутрисемейного, оно выглядит как прозвище,
«прозвание», данное человеку социумом2. Все это, между прочим, оз-
начает, что постпозитивный компонент сложного антропонима обла-
дает большей функционально-семантической нагрузкой, нежели пре-
позитивный. Композитный антропоним, имеющий очевидную экс-
прессивность (оценочность), как бы теряет хронологическую привязку
к праславянскому периоду, поскольку создание сложных имен-

1
    Впрочем, на настоящем этапе изученности общеславянской антропонимической ар-
    хаики говорить о соотношении общеславянское / региональное нужно с большой осто-
    рожностью: появляющиеся все новые и новые оттопонимные реконструкции сложных
    имен увеличивают репертуар составных частей и могут вывести имя из разряда узко-
    местных на простор более обширного диалектного славянского континуума.
2
    Доказать, истинное личное имя перед нами или все-таки прозвище, - во многих случа-
    ях практически невозможно. В средневековой Руси одни антропонимы (как правило,
    деапеллятивного происхождения), не различающиеся ни морфологически, ни экспрес-
    сивно, предпочитались чаще в качестве личного имени (скажем, Волк, Олух, Суморок,
    Томило), другие - в качестве прозвища (Баран, Зуб, Орел, Рагоза), иначе говоря, второго,
    более позднего имени. Вместе с тем в разных обстоятельствах одни и те же антропо-
    нимы могли чередовать статус имени / прозвища. Картину могло бы отчасти прояснить
    широкое обследование всего корпуса древнерусских письменных источников, однако
    для дописьменных эпох возможна только экстраполяция с более позднего времени.


                                            76


экспрессивов продолжает оставаться живым процессом по сей день
(ср. относительно новые номинации людей дуболом, саморуб, само-
стрел, короед и др.). Следовательно, географические названия, по-
строенные на антропонимах, слабо дифференцируемых по статусу
внутрисемейного имени или внесемейного прозвища, в плане хроно-
логии маркированы не столько оснувной, сколько формантной частью
− принадлежностью к *-jь-модели. Ниже анализируются новгородские
топонимы обозначенного «экспрессивно-прозвищного» ряда, которые
до настоящего времени практически не «дожили» и почти все фикси-
руются в средневековой письменности. Не в последнюю очередь это
связано с тем, что деревни, носившие негативно окрашенные названия,
нередко подвергались переименованиям и переосмыслениям.
     Самокража дер. Ракомской вол. Новг. у. на берегу оз. Ильмень в
Поозерье [СНМНГ I, 66–67], сегодня – дер. Ильмень Новг. Первая фик-
сация пункта – в писцовых книгах Шел. пят. конца XV – сер. XVI вв.
под названием Самокряж [НПК V, 290, 171, 565]. На 3-верстной и 10-
верстной картах XIX в. дано только Самокража, как и в описании
П.И.Якушкина, путешествовавшего в 1848 г. по Ильменскому Поозерью
[Якушкин 1986, 51]. В 60-е гг. XX в. дер. Самокражу из-за мнимого не-
благозвучия переименовали в нейтральное Ильмень, но местные поозе-
ры придерживаются исконного названия.
     Данный ойконим повторяется еще несколько раз, преимущественно
в ближайшей новгородской округе. Известно геогр. Самокража, свя-
занное с селом, центром Самокражской вол. Новг. у. при руч. Рыкун
басс. Луги (= совр. дер. Нива Озеревск. Бат., переименование советской
эпохи); рядом с этим селом находились одноименные поселок, усадьба и
старинный погост [СНМНГ I, 70–71]. История названия прослеживается
с 1500 г.: Самокража дер. Успенского Сабельского пог. Вод. пят. [НПК
III, 116, 120], позднее многократно упоминаемая в письменной докумен-
тации как сельцо или село [Селин 2003, 176, табл. 16]; кроме того, по-
близости, в Никольском Передольском пог. Вод. пят., Список с писцо-
вой книги письма Григория Валуева 1539/40 г. указывает отдельным
пунктом сопредельную дер. Самокража [Селин 2003, 172, табл. 15]. Из
писцовой книги Шел. пят. узнаем далее о средневековой дер. Само-
кражье в Илеменском пог. 1498 г. (среднее течение Шелони к северо-
востоку от Порхова) [НПК V, 171], = Самокража пуст. на р. Ситне, со-
гласно Ген. меж. конца XVIII в. [Андрияшев 1914, 207]; материалы
XIX–ХХ вв. об этой пустоши уже не сообщают. Следующая по счету
дер. Самокража значилась в Лядском пог. Шел. пят. 1571 г. [НПК V,
565], – она отождествляется с позднейшей дер. Самокражь (Самокраш)

                                 77


у оз. Самокрашского в Гд. у. к северо-западу от сел. Ляды [СНМРИ 37,
№ 1357], а также [Андрияшев 1914, 207]. Наконец еще пара пунктов,
именуемых Самокража, находились к востоку от Новгорода: один из
них, погост на р. Мсте, значится по спискам нач. ХХ в. в Бронницкой
вол. Новг. у. [СНМНГ I, 18–19] (его следует отождествить с совр. дер.
Манкошево Частовск. Новг.); другой пункт, деревня, находился на бере-
гу р. Волмы, лев. пр. Мсты, и относился к Заручевской вол. Кр. у.
[СНМНГ IV, 28–29] (ранние исторические сведения об этих двух селе-
ниях у нас отсутствуют).
   Нелегко сказать, связаны ли взаимностью возникновения перечис-
ленные селения, называвшиеся Самокража (Самокражье, Самокраж),
имел ли здесь место перенос на ойконимическом уровне либо перед на-
ми все-таки независимые образования от некогда популярного в узком
ареале личного имени. Прикрепленность ойконима к историческим тер-
риториям (Поозерье, Верхняя Луга), к традиционным погостам, а глав-
ное – очевидное образование по *-jь-модели говорят о том, что перед
нами архаическое, до XIII в., посессивное наименование. В основе его
лежит др.-новг. личн. *Самокрадъ, композитное имя владельца (или
первопоселенца) с внешне очевидной негативно-иронической экспрес-
сивностью и посему кажущееся прозвищным1.
   Второй компонент (-крадъ) данного антропонима мог заключать и не-
гативно-оценочное значение воровства, кражи, и значение скрытности
или хитрости, если учесть др.-рус. крадомъ ‘тайным образом’, крадьба не
только ‘кража’, но и ‘хитрость, обман’ [СлРЯ XI–XVII 8, 6], рус. украдкой,
диал. крадом, крадком, крадко ‘то же’ [СРНГ 15, 160–161]; следовательно,
при таком понимании *Самокрадъ скорее характеризует скрытного,
замкнутого человека. Модель композитных личных имен или прозвищ с
местоименным компонентом Само- в препозиции хорошо знакома обще-


1
    Яркая выразительность ойконима Самокража обусловила не только советские переиме-
    нования соответствующих пунктов, но и появление народных переосмыслений. По одной
    из бытующих топонимических легенд, в Поозерье однажды появилась страшная болезнь,
    мор, косивший людей. Люди, не дожидаясь смерти, рыли могилы, которые называли са-
    моклажи, поскольку сами укладывались в эти ямы; отсюда, якобы деревня стала имено-
    ваться Самоклажей, а со временем Самокражей. Любопытна реминисценция этой по-
    озерской легенды в Новгородском областном словаре, в котором появились фантомные
    лексемы самоклажа (самоклада) и самокража со значением ‘общая могила’: «Самокра-
    жа, а была самокрада: вымирал народ, сам клал себя в гроб, раньше ложился в гроб на
    доску, чтоб потом скатиться в яму. Самоклада, самокража»; или: «Посередь деревни вы-
    рыта яма была, которая называлась самоклажа. Холера ходила, и людей кидали в одну
    яму» (новг.) [НОС 10, 7].


                                          78


славянскому именнику; ср. др.-слав. личн. *Samogostъ, польск. Samobor,
чеш. Samosul, Samoděl, сербохорв. Samobor [Rospond 1983, 121] или др.-
чеш. геогр. Samoplesy, Samosoly, восходящие к коллективным прозвищам
такой же структуры [Prof. MJ IV, 10–11]. Относительно компонента
-крадъ ср. еще старописьменный новг. ойконим Окрадово, локализую-
щийся в Деманском пог. Дер. пят. 1495 г. [НПК II, 550].
    Структурно-семантически с геогр. Самокража обнаруживает боль-
шое сходство новг. геогр. Самостраж дер. в Боженском пог. Дер. пят.
1495 г. [НПК II, 440], мотивированное личн. *Самострадъ. Такое имя
(прозвище) нигде не отмечено, однако имеет общеславянские параллели
не только к первому, но и ко второму компонентам; ср., к примеру, зап.-
слав. личн. Stradomъ, сербохорв. Страдославъ и др.
    К кругу географических названий, созданных по йотово-посессивной
модели на базе двуосновных экспрессивно окрашенных прозвищ, при-
надлежат далее северо-западные старописьменные геогр. Бокотерж
дер. Городенского пог. Дер. пят. 1495 г. [НПК I, 270] (к личн.
*Бокотьрзъ − 'терзающий бок'); Хотережа дер. («сѣла ново: дохода
нѣтъ») в вол. Стерж Дер. пят. 1495 г. [НПК II, 701], = Селище на Коте-
реже пуст. («запустела от поветрея и от дороги»), согласно Писцовой
книге Торопецкого присуда Дер. пят. 1539/40–1540/41 гг. [ПКНЗ 4, 321]
(возможно, к прозвищу *Хоторѣзъ / *Хотѣрѣзъ − ‘хотящий резать;
охотно режущий’, хотя здесь вероятна и фонетическая модификация
первоначальной топонимической формы ойконима *Хотеража от др.-
слав. личн. *Хотѣрадъ; ср. чеш. личн. Chocerad, польск. геогр. Choradz
из *Chotěradz [Rospond 1982, 55], а также пск. геогр. Большой Хатраж
ур. к юго-востоку от Гдова); Жинорежа – дер. Фроловского пог. Шел.
пят. 1498 г. [НПК IV, 47], которую Андрияшев [1914, 32] отождествил с
дер. Свинорѣжи на рч. Свинорѣжке, пр. Хотынки басс. Шелони1 (веро-
ятно, все-таки исходным прозвищем было *Свинорѣзъ); Пустопьржа
из новг. бер. гр. № 23 конца XIV в. («…на Пустопьржи») [Зализняк
1995, 23; 2004, 647], = ? Пустопержа дер. («пуста <…> а в писмѣ была
обжа») в Которском пог. Шел. пят. 1498 г. [НПК IV, 124]. Форма по-
следнего топонима предполагает др.-слав. личн. *Пустопьрдъ, препози-
тивная часть которого повторяется во многих прозвищах (ср. хотя бы
ст.-рус. личн. Пустоцвет, Пусторосль, фамилии Пустобояров, Пусто-
селов [Вес. Он., 262] и реконструкты *Пустолѣсъ, *Пусторадъ по новг.

1
    В советскую эпоху эта деревня ради благозвучия была переименована в Светлая Мелко-
    вичск. Бат., однако старое Свинорежи местное население до сих пор еще помнит.


                                         79


геогр. Пустолѣсов поч. Пажеревицкого пог. Шел. пят. 1539 г., Пусто-
радово дер. в Курском присуде в Налючском пог. Дер. пят. 1495 г. [НПК
IV, 405; II, 683]), второй же компонент соотносится с прасл. *pьrděti,
рус. пердеть (см. также [НГБ из раскопок 1977–1983, 183–184]). Вряд ли
новг. Пустопержа предполагает иные мотивы происхождения. По фо-
нетическому облику к нему очень близко геогр. Пустомержа, связан-
ное с сопредельными пунктами Вод. пят. 1500 г. к востоку от гор. Яма
(совр. Кингисепп) и Ивангорода: сельцом в Кипенском пог., деревней в
Григорьевском Льешском пог. и селом в Егорьевском Радчинском пог.
[НПК III, 650, 811, 945] (ср. совр. дер. Пустомержа Большая и Пусто-
мержа Малая на р. Нейма бывшего Ямбургского у. Петерб. губ., сего-
дня – в Кингисеппском р-не Лен. обл.). Данный ойконим имеет в этимо-
логическом исходе прозвище *Пустомьрзъ (ср. рус. мерзнуть) или даже
*Пустомердъ,-а (букв. ‘пустая мерда’, где др.-рус. мерда ‘рыболовная
снасть, морда, верша’ [СлРЯ XI–XVII, 9, 95]).
   Обособленную, неоднозначно трактуемую группу составляют древ-
неновгородские ойконимы, образованные при помощи суф. *-j- на базе
прозвищных антропонимов на -ѣдъ. В Приильменье к этой группе отно-
сится название дер. Любоѣжа Ракомской вол. в Ильменском Поозерье
неподалеку от Новгорода [СНМНГ I, 64–65] (по источнику сер. XIX в.
[Якушкин 1986, 51] – Либоежа), сегодня – Любоежа дер. Серговск.
Новг. при впадении руч. Любоежа (Любоежский) в р. Веряжу. Этот
пункт продолжает средневековую дер. На усть Любоежи на Веряже
или смежную с ней дер. Любоежа (Лубоежа) в пог. Корецком (Куриц-
ком) и Васильевском в Паозерье 1499 г. [НПК V, 292, 296]. Территори-
ально близкой параллелью выступает геогр. Любоежа дер. на рч. Ши-
линке Порх. у. [СНМРИ 34, № 11471], которая отождествляется с дер.
Любоежина «на рѣкѣ на Щеленкѣ» в пог. Михайловском на Полоной
1539 г. [НПК IV, 309]. Оформление названия формантом -ина здесь сле-
дует признать вторичным. Антропонимической базой перечисленных
ойконимов видится композитное личн. *Любоѣдъ, вторая часть которо-
го находит соответствия только в прозвищном общеславянском имен-
нике, первая же часть (Люб-) проявляется во всех классах имен, ср. из-
вестные др.-слав. личн. *L'ubomirъ, *L'ubotěxъ и др. Разумеется, нельзя
для отдельных случаев отрицать и вероятность прозвища Лубоѣдъ в
качестве мотивирующего антропонима для отмеченной ойконимии (см.
выше наличие вар. Лубоежа): именно на такой базе квалифицировалось,
в частности, чеш. геогр. Lubojedy, наименование леса по исчезнувшему
селению, а первоначально – ‘люди, едящие луб (кору)’ [Prof. MJ II, 686;
ЭССЯ 16, 156]. Авторы ЭССЯ относят к праславянской древности дан-

                                  80



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика