Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования): Монография

Голосов: 17

Монография представляет собой первую часть научной трилогии, посвященной топонимическим древностям центральных районов средневековой Новгородской земли. В книге всесторонне трактуется большое количество топонимов, появившихся на основе древнеславянских и отчасти христианских личных имен; исследуются происхождение, эволюция и словообразовательная типология географических названий, оставленных славянским населением центральных районов Новгородской земли в период политической независимости Новгорода. Анализ новгородских топонимических древностей дан на широком общеславянском фоне. Книга будет интересна не только специалистам-филологам, но и историкам, археологам, географам, краеведам и всем тем, кто не безразличен к прошлому Новгородской земли. Данное издание осуществлено в рамках программы "Межрегиональные исследования в общественных науках" Российской благотворительной организации "ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)".

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    сопоставлений. Учесть все эти огромные и разрозненные материалы в
должном объеме было бы практически трудной задачей без опоры на
многотомный «Russisches geographisches Namenbuch» [Vasm. RGN], в
котором систематизирована ойконимия из СНМРИ и других письмен-
ных материалов по Европейской России. Таковы главные источники,
которыми, однако, далеко не исчерпывается фактографическая база на-
шего исследования.
   Для уточнения географической привязки сельских населенных пунк-
тов (обычно с сокращенными указаниями на современную сетку рай-
онов, сельсоветов или сельских администраций) широко привлекаются
справочники современного административно-территориального деления
[АТД Новг. обл.; АТД Лен. обл.; АТД Пск. обл.; АТД Твер. обл.] и со-
временные топографические карты различного масштаба; ссылки на эти
материалы за редкими исключениями не приведены.
   Топонимы, содержащиеся в памятниках письменности, подвергают-
ся порой серьезным искажениям, сведения о них зачастую разрозненны
и отрывочны, носят случайный характер. Эти обстоятельства полезно
учитывать при эксцерпции исторической топонимии из средневековой
документации. Исходя из общих соображений, можно предположить,
что современные составители карт и списков в целом точнее передают
географические названия, чем переписчики и составители прошлых
эпох. Существенно и то, что современная форма названия, используемая
местными старожилами, нередко оказывается ближе к искомой, этимо-
логизируемой форме названия, нежели древнее написание, сохраненное
средневековым источником. Кроме того, порой непросто решается про-
блема соотнесения конкретного названия с тем или иным топографиче-
ским объектом. Привлечение разнообразных сведений об одном и том
же названии, извлеченном из источников, хронологически различных,
необходимо, поскольку рассматриваемый топоним бывает искажен на-
столько, что поиски исходных форм неизбежно приведут к ложному
результату, если опираться на один только источник. Поэтому опора на
несколько источников является в большинстве случаев обязательным
условием интерпретации топонимов.
   Общие принципы топономастического исследования Новгородской
земли, нашедшие применение в книге, заключаются в следующем.
   Всестороннее, подробное, относительно полное и системное рас-
смотрение новгородских топонимов на широком этноязыковом и лин-
гвогеографическом фоне (привлечение межтерриториальных топоними-
ческих, антропонимических и апеллятивных соответствий, взятых в са-
мом широком пространственном охвате).

                                31


   Опора в подавляющем большинстве случаев на надежно квалифици-
руемые с точки зрения этимологии и словообразования топонимические
факты, отказ от шатких, гипотетических конструкций, не находящих
точных соответствий или основанных на переборе внешне равноценных
этимонов.
   Внимание к названиям в тесной связи их с типологией и историей
поименованных объектов; строгая локализация названий; идентифика-
ция исторических форм названий с современными формами на основе
тождества объектов.
   Надежные историко-этимологические трактовки – главное при изу-
чении языковой архаики. Целесообразно углубление топонимического
исследования: существенны не только трактовки собственно топони-
мии, но в определенной мере слов-мотиваторов, в данном случае – ан-
тропонимии, мотивировавшей названия.
   Топонимический источник только тогда представляет существенный
интерес для познания лингвистической и этнической истории региона,
если он интерпретирован лингвистическими методами. Убедительность
и полнота конкретных лингвистических интерпретаций – залог надеж-
ности дальнейших этноисторических выводов. Этноисторические схемы
не довлеют над материалом, а производны от конкретного материала.
   Некоторых пояснений требуют используемые в книге элементы
оформления и терминология. Значительная доля исследования прихо-
дится на небольшие историко-этимологические этюды и комментарии,
сгруппированные преимущественно по типологии образующих антро-
понимов и деривационных моделей. Топонимы Новгородской земли,
сопровождаемые указаниями на тип объекта и местоположение и снаб-
женные ссылками на источники, маркированы полужирным курсивом.
При наличии «букета» смежных названий на узкой микротерритории,
закрепленных путем переноса общей топонимической формы на близ-
лежащие объекты (например, дер. Видогощь рядом с деревнями Жилая
Видогощь и Базловская Видогощь при р. Видогощь), полужирным кур-
сивом помечено только одно название из нескольких. Диахронные и
синхронные варианты одного названия даются обычным курсивом.
   С помощью определений «древнеписьменный» и «старописьмен-
ный» (применительно к источникам, фиксациям, именам, названиям)
условно обозначается отнесенность письменных фактов ко времени со-
ответственно до или после появления первых московских описаний
Новгородской земли (конец XV столетия). Синонимичные определения
«новый», «позднейший», «современный» характеризуют топонимию и
источники, ограниченные эпохой XIX–ХХ вв. Терминологическое вы-

                                32


ражение «парадигма географического названия» обозначает совокуп-
ность всех зафиксированных вариантов одного названия, исторических
и современных, связанных с одним и тем же топообъектом. Словосоче-
тание «межтерриториальные параллели» (или «параллельные топони-
мы») применяется к топонимам на разных территориях, совпадающим
по основе и средствам деривации (Радогоща – Радогощи – Радугошь)1,
«межтерриториальные топонимические эквиваленты» (или «эквива-
лентные топонимы») подразумевает совпадение разноместных названий
только по производящей основе (Полюдово – Полюжа – Полюдичи),
более широкий термин «межтерриториальные топонимические соответ-
ствия» («топосоответствия») замещает указанные словосочетания, если
нет нужды в уточнениях понятий.
   Ономастический материал как правило приводится в том виде, в ка-
ком был извлечен из исторической документации или из словарей и
прочих работ по ономастике. Однако в записи онимов, сохраненных
новгородскими писцовыми книгами и другими поздними русскими ис-
точниками, нами приняты современные правила употребления букв «ъ»
и «ь»: буква «ъ» в середине и на конце слов опускается, а «ь» использу-
ется как мягкий знак. Личные наименования, восстанoвленные по гео-
графическим названиям, равно как реконструкции исходных топоними-
ческих форм, записываются с отражением сильных и слабых редуциро-
ванных ъ и ь во всех позициях. Антропонимы или апеллятивы, обусло-
вившие названия, даны кириллицей; астериск (*) при них ставится в том
случае, если самостоятельные письменные фиксации имени оказались
нам не известны. Латинским шрифтом записываются примеры из сла-
вянских языков, использующих латиницу, а также ономастические и
лексические факты, реконструируемые как праславянские; при них ас-
териск – обязательный элемент. Знак равенства (=) иногда применяется
для указания на приравнивание (отождествление) названий и топообъ-
ектов, плюс (+) означает присоединение, двоеточие (:) факультативно
используется с целью обозначить соотносительность родственных
форм, с помощью знака слэш (/) даются варианты фонем и морфем, ино-
гда имен и названий, символы > и < обозначают направление морфоло-
гической деривации или фонетического развития.


1
    Принятое в данном исследовании понимание «параллельных топонимов» существенно
    отличается от дефиниции, изложенной в словаре ономастической терминологии
    Н.В.Подольской: «Параллельные имена – имена, не связанные между собой, но отно-
    сящиеся к одному объекту номинации» [Подольская 1988, 120].


                                        33


   Глава 1.
   Йотово-посессивная топонимия от личных имен




   Топонимическая *-jь-модель и типология антропонимов
   (общая характеристика)
Йотовая топонимическая модель (*-jь-модель), как уже неоднократно
отмечалось исследователями, принадлежит к числу классических
деривационных моделей, имевших высокую продуктивность в ранне-
славянское время. Топонимия Новгородской земли и многих других
областей славянства показывает значительное число образований по
данной модели. При этом хронологически весьма показательно, что в
качестве производящих преимущественно выступают основы компо-
зитных личных имен, порой уходящих корнями в индоевропейскую
древность. Сочетание дохристианского (языческого) антропонима с
сугубо архаической йотовой суффиксацией, позволяет составить уве-
ренное заключение прежде всего относительно верхней хронологи-
ческой границы топонимии на *-jь. Заметим, что используемое нами
выражение «йотовая суффиксация» удачно передает суть явления, но
заключает элемент условности, поскольку для эпохи конца I-го – нач.




                                34


II-го тыс. н. э. праславянский суффикс *-j- являлся лишь выражением
закономерной мены согласных на конце производящей основы1.
    Для оценки продуктивности топонимической *-jь-модели в древне-
новгородских говорах необходимо учесть свидетельства новгородских
берестяных грамот, рожденных в стихии народно-разговорной речи.
Самыми продуктивными посессивными суффиксами, согласно материа-
лам берестяной письменности, являлись, как и сегодня, суф. -ов-/-ев-, -ин-,
суффикс же *-j- был третьим по распространенности способом образо-
вания притяжательных прилагательных [Зализняк 2004, 201–203]. Ко-
нечно, грамоты преимущественно фиксируют срезы языка в период уга-
сания суф. *-j-, но топонимия с основой на *-jь, несомненно, возникала и
в первые века II тыс. н. э., о чем говорит ее ограниченное присутствие
даже на отдаленных территориях к северо-востоку от Приильменья, за-
селенных сравнительно поздно. Почти все встретившиеся в берестяной
письменности притяжательные прилагательные с суф. *-j- относятся к
документам, которые датируются XI–XIII вв. [Зализняк 2004, 203]. На
протяжении XI–XIV вв. они постепенно замещались прилагательными с
посессивными суф. -ов-/-ев-, реже – -ин-. У нас нет достаточных основа-
ний полагать, что в топономастической сфере языка хронология была
существенно иной, поскольку прилагательные с суф. *-j- формировали и
йотово-посессивную топонимию. Из этого следует, что верхняя хроно-
логическая граница топонимической *-jь-модели принадлежит пример-
но XIII в.; к данной эпохе обычно приурочивают исчезновение этой мо-
дели и другие исследователи [Агеева 1989, 175–176; Фролова 1973, 270;
Prinz 1969, 40; Rospond 1983, 6]. Прослеживаемые порой по письменным
источникам йотово-посессивные географические названия с более позд-
ней вероятной хронологией возникновения целесообразно отнести к
пережиточным, реликтовым (здесь не имеются в виду нередкие перено-
сы соответствующих названий – они не в счет).
    С другой стороны, эволюция топонимической *-jь-модели, естествен-
но, определялась функционированием древнеславянской антропонимии, с
которой теснейшим образом данная деривационная модель была связана.
Здесь опять же бесценным источником выступают новгородские грамоты
на бересте, которые содержат массовый антропонимический материал,
позволяющий проследить динамику процессов в сфере новгородских


1
    Аналогичным образом исследователи постоянно оперируют, например, понятием прасла-
    вянских *-а-, *-о-, *-i- именных основ при описании явлений старославянской или древне-
    русской морфологии, − это принимаемый всеми удобный и привычный анахронизм.


                                            35


личных имен с XI по XV вв. По классификации А.А.Зализняка [Зализняк
2004, 204, 216], среди дохристианских личных имен (неусеченных) выде-
ляется «архаический пласт», который включает: а) имена двуосновные
(Добромыслъ, Милогость и др.), б) приставочно-корневые (Нажиръ, По-
людъ и др.), в) равные или морфологически подобные причастиям (Боянъ,
Обидѣнъ и др.), г) равные нечленным формам прилагательных (Деснивъ,
Милъ и др.). Неусеченные имена архаического пласта отмирают быстрее
других: по показаниям берестяных грамот, они используются только до
XIV в., причем в XIV в. они носят уже характер реликтов. Несколько
труднее проследить по берестяной письменности судьбу усеченных суф-
фиксальных имен архаического пласта (типа Нѣжата, Гостята, Нѣгочь,
Будота) главным образом потому, что одно и то же гипокористическое
имя может быть образовано от разных исходных полных имен. Усеченно-
суффиксальные имена выходят из употребления вслед за полными, одна-
ко вряд ли будет ошибкой полагать, что для них XIV в. – эпоха исчезно-
вения. Личные имена, совпадающие с нарицательными лексемами (типа
Баба, Вороньць, Лодыга, Стукъ, Щюка), наиболее многочисленные, не
относятся к архаическому пласту: они продолжают существовать в XIV–
XV вв. и значительно позже.
    Намеченная по данным берестяных грамот типология новгородских
личных имен может иметь ориентирующее значение при хронологиза-
ции соответствующих посессивных разрядов новгородской деантропо-
нимной топонимии. Но существенно подчеркнуть, что речь идет именно
о типологической схеме, причем следует различать уровень типологии и
уровень конкретных, отдельно взятых личных имен. Относительно кон-
кретных имен действуют узуальные нормы функционирования, приво-
дящие к тому, что некоторые имена далеко переживают типы, к кото-
рым принадлежат. Так, в архаическом пласте новгородского «берестя-
ного» антропонимикона отмечены среди прочих двуосновные личн. До-
мажиръ, Съновидъ, однако позднедревнерусские и старорусские источ-
ники свидетельствуют о Домажир / Доможир как о повсеместно упот-
ребительном имени даже в XVII в. (см. ниже материал в связи с геогр.
Домажирово); имя Сновид, пусть и в составе фамилии, зафиксировано
на Северо-Западе в конце XVI в.: Сновидов Иван Иванович 1585 г.,
Псков [Вес. Он., 99, 294], следовательно, могло быть употребительным
и в старорусский период; довольно поздно встречаются отнесенные к
новгородскому архаическому пласту личн. Хотѣнъ, Невѣръ, Некрасъ;
ср. Хотен Юрьевич Дубровский, казненный в Новгороде в 1570 г., или



                                 36


старорусские фиксации личн. Невер, Некрас [Вес. Он., 214, 217, 342]1.
Немаловажно учитывать каждый раз и территориальный аспект функ-
ционирования конкретных древнеславянских личных имен. В частно-
сти, в рамках общего тезиса о лучшей сохранности языковых архаизмов
на языковой периферии [Popowska-Taborska 1986] полезно иметь в виду,
что личные имена, потерявшие употребительность на землях метропо-
лии, могут получить «вторую жизнь» на новоосвоенных территориях. К
примеру, очень популярное древненовгородское имя Полюдъ, практиче-
ски забытое в Приильменье к XV в., еще долго держалось на Русском
Севере, особенно в Прикамье, где нередки деревни Полюдово, бытует
фамилия Полюдов [Матвеев 1987, 73], имеется ороним Полюдов кряж –
западный отрог Северного Урала (Пермская обл.). Ясно, что хронологи-
зация и классификация деантропонимной топонимии напрямую зависит
от общих процессов в сфере личных имен, определяющих существо то-
понимической *-jь-модели. Но в любом случае при поиске и разработке
архаических названий методологически необходима оценка узуальных
норм употребления конкретных антропонимов в более поздние истори-
ческие эпохи путем сверки материалов берестяного письма с материа-
лами письменности XVI–XVIII столетий.
   Ранее исследователи указывали, что топонимическая функция *-jь-
модели является первичной по отношению к гидронимической [Топоров,
Трубачев 1962, 127; Чумакова 1992, 56]. Об этом свидетельствует боль-
шинство географических наименований, но имеются спорные случаи,
когда определить, что первично: топонимическая (resp. ойконимическая)
номинация или гидронимическая, − сложно. Относительно протяженных
объектов − рек – лучше исходить из вторичности потамонимов на *-jь,
подразумевая перенесенность их из смежной ойконимии. Однако не-
большие озера скорее носят первичные названия по этой модели, по-
скольку по сравнению с реками они точечные объекты, способные в силу
локальной ограниченности иметь владельческую принадлежность.
   Топонимическая *-jь-модель в ее классическом виде – это модель с ан-
тропонимическим композитом. В составе йотово-посессивной топонимии
Новгородской земли именно образования от архаических двуосновных

1
    Вообще говоря, личн. Невѣръ, Некрасъ вкупе с др.-рус. Незнанъ, Нежданъ, Нехорошь
    и подобными именами с отрицанием относятся к особой группе охранительных (апо-
    тропеических) имен, в целом сохранявших популярность в старорусский период, см.
    [Унбегаун 1989, 164–165]. Об этом свидетельствуют отражения апотропеических имен
    в составе современных русских фамилий: Неверов, Невежин, Некрасов, Нелюбин, Не-
    знанов, Незванов, Немиров и др.


                                        37


личных имен наиболее многочисленны и достоверны. Такие названия
относительно легко опознаваемы, поскольку как правило отчетливо заме-
тен сложный характер их структуры с сохранением шипящих или мягких
согласных в исходе сложений. Только отдельные названия претерпели
глубокие фонетические преобразования, затемнившие исходную этимо-
логизируемую форму. Их внешняя стереотипность параллельна стандар-
тизованности смысловых мотивировок: все они в исходе − посессивные
адъективы, выражавшие владельческую принадлежность. Важная состав-
ляющая в рассмотрении названий с основами на *-jь − это изучение стоя-
щей за ними архаической антропонимии. Поэтому ниже путем трактовок
ряда географических названий исследуются и моменты собственно ан-
тропонимические относительно осмысления внутренней формы имен, их
ареала, раритетности или фреквентативности, хронологизации, экспрес-
сивной наполненности и функционального статуса.
    Принято считать, что двуосновные имена носили люди с высоким
социальным статусом. Б.О.Унбегаун пишет: «Этот тип имен за редким
исключением имел отношение только к князьям, и поэтому часто назы-
вался княжеское имя» [Унбегаун 1989, 12]. Следовательно, можно ду-
мать, топонимы, отражающие эти имена, выступали наименованиями
центров осваиваемых территорий. Есть предположение, что названия на
*-jь были связаны с центрами родовых общин [Купчинский 1980, 49].
А.И.Попов обратил внимание на то, что двуосновные имена бытовали
достаточно долго у местного боярства в Новгороде, которое, как извест-
но, обладало большими земельными богатствами [Попов 1981, 111–
112]. Видимо, соответствующие топонимы маркировали применительно
к ситуации Новгородской земли землевладельческие центры в период
первоначальной славянской колонизации этой территории. Строгая по-
сессивность рассматриваемых наименований как бы указывает на «за-
столбление» впервые осваиваемых участков.
    Любопытен сам факт устойчивой, жесткой связи композитное лич-
ное имя + йотовая суффиксация, хотя в конце I тыс. н. э. и особенно в
начале II тыс. йотовый суффикс испытывал усиливавшуюся конкурен-
цию со стороны изосемантических суффиксов -ов-/-ев, -ин-. Топоними-
ческих образований типа Ратмирово дер. Ясеновичского пог. Дер. пят.
[НПК I, 39, 47], Домажирово дер. Жабенского пог. Дер. пят. [НПК I,
614], Будимерово дер. Тесовской вол. Вод. пят. [Селин 2003, 431] бук-
вально единицы, и они не ослабляют общей закономерности, так как




                                 38


определяющие их композитные антропонимы явно пережили свой ти-
пологический класс.1
   В жесткости связи композитный антропоним + суф. *-jь, конечно,
сказалась зрелость данной топонимической модели, высокая продук-
тивность ее в раннеславянское время, вылившаяся в широкий массив
соответствующих географических названий по всей Славии, а в плане
реализации обусловившая инерционность самой модели, приводящую к
ситуации некоторого хронологического несоответствия возникающих
топонимических структур изменившимся деривационным процессам в
языке. Вместе с тем в этой жесткости можно ощутить момент социально
обусловленной знаковости, своеобразное топонимическое выражение
высокого социального статуса носителей двуосновных личных имен как
владельцев селений, номинация которых отмечена *-jь-моделью. Если
взять аналогии из антропонимии (сферы законченной ономастической
знаковости), то характер номинации селений названиями на *-jь напо-
минает в некотором роде известное в XVI–XVII вв. право ношения па-
тронимов на -вич, которым пользовались только высокие социальные
классы.
   Названия, образованные по йотовой модели, характеризуются раз-
личными формантами: -а жен. р. (Пустопержа, Видогоща), -о, -е ср.
р. (Нудогощо, Воиславле), нулевым формантом -Ш (< -ь) муж. р.
(Всевижь, Домославль) или -и мн. ч. (Хотовижи, Гонежи). Эти фор-
манты нужно обозначить как исконные: они изначально принимали
участие в создании йотово-посессивного топонима. К исконным ино-
гда присоединялись вторичные форманты, оформлявшие названия в
более поздние хронологические периоды, к примеру -ское/-ская/-ский
(Видимирское < Видимирь), -ье (< -ьjь) (Теребонижье < *Теребонѣжь),


1
    Так, личн. Доможиръ (только вост.-слав. [ЭССЯ 5, 69]) имело хождение во всю эпоху
    средневековья; ср. Доможир, новгородский иконописец 1230 г., Доможир Иванович
    Кучецкий (1572 г., Новгород), Анкудин Доможир (1638 г., Москва), Константин До-
    можиров (1476 г., Новгород), Гавриил Матвеевич Доможиров, волостель (1539 г., Ба-
    лахна), Доможировы (XVI в. и позже, Нижегородский уезд) [Вес. Он., 93]; данное имя
    использовалось и в поздней украинской антропонимии [Бучко 1994, 115]. Функцио-
    нальность композита связана, очевидно, с превращением имени в расхожий диалект-
    ный апеллятив, давший немало дериватов: арх., перм. доможир ‘домосед’, ‘скопидом,
    скряга’, ‘запасливый хозяин’, олон. доможирка ‘небольшое хозяйство’, арх. доможир-
    ко ‘домосед’, ‘домовой’, олон. доможирник ‘домовой’, доможирный ‘трудолюбивый’,
    сев.-рус. доможирить, доможирничать, доможировать ‘вести свое домашнее хозяй-
    ство’ и др. [СРНГ 8, 122]. Встречалось и старорусское Будимеръ, ср. фамилию Будиме-
    ров Тимофей Кондратов, стрелец 1624 г., Калуга (Там же. C. 52).


                                          39


-ина (Сорогошина < ? *Сурогоща) и др. Большинство йотово-
посессивных названий, впрочем, сохранилось без осложнения своей
структуры, т. е. с исконными формантами, которые, однако, варьирова-
ли между собой, будучи изначально адъективными флексиями, характе-
ризующимися словоизменительной подвижностью. Разнообразие и ва-
риативность формантов характерны для йотово-посессивной ойконимии
(колебания муж. и жен. р., ед. и мн. ч.), тогда как гидронимические на-
звания в большей степени сохраняют грамматическую зависимость от
родовых терминов река жен. р. и озеро ср. р. (Видогоща река, Госте-
любле озеро). Это связано, пожалуй, с тем, что ойконимы, в отличие от
гидронимов, имели меньше шансов найти грамматическую опору в ро-
довых терминах хотя бы потому, что сами денотаты их исторически из-
менчивы (село может становиться деревней, деревня превращается в
пустошь, на которой возникает новая деревня, или погост становится
рядком, а далее селом и т. д.), кроме того, ойконимы зачастую переме-
щаются на смежные социально осваиваемые участки пространства (от-
сюда характерная иррадиация одних и тех же названий, прикрепленных
к комплексу соседних объектов − селу, деревне, погосту, усадьбе, пож-
не). Допустимо считать, что многие ойконимы переживали стадию
«предойконимов», т. е. период становления, когда был эксплицирован
или, быть может, только подразумевался опорный родовой термин, при
котором ойконим либо выполнял функцию согласованного адъектива,
либо уже был субстантивом, но четко ориентированным по грамматиче-
ской форме на некий термин. Постепенно грамматическое (по роду) со-
гласование йотовых ойконимов посессивной семантики с опорными
терминами − обозначениями поселений (земель, владений и т. п.) поте-
ряло всякую актуальность. Обнаруживаются буквально единичные (не
исключено, что случайные) примеры грамматического согласования
ойконим − термин, которое обычно проявляется в ср. р.: Воиславле село,
Быславле сельцо, но см. там же Быславле деревня [НПК III, 847, 856; II,
74; I, 7]. Но большинство йотово-посессивных ойконимов не охаракте-
ризовано флексиями -о (-е) ср. р., несмотря на то, что исконный прасла-
вянский поселенческий термин село принадлежит к среднему роду.
Часть ойконимов оформилась по парадигме мн. ч. (Хотовижи, Тигощи).
    Важным для нас исследованием, суммирующим теоретические ре-
зультаты предшественников и объединяющим топонимы, образованные
по *-jь-модели от дохристианских личных имен на разных территориях,
служит работа польского ономаста С.Роспонда [Rospond 1983]. Мате-
риалы этой работы мы широко привлекаем для сопоставлений, особенно
с западно- и южнославянскими фактами. В то же время обнаруживается,

                                  40



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика