Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования): Монография

Голосов: 17

Монография представляет собой первую часть научной трилогии, посвященной топонимическим древностям центральных районов средневековой Новгородской земли. В книге всесторонне трактуется большое количество топонимов, появившихся на основе древнеславянских и отчасти христианских личных имен; исследуются происхождение, эволюция и словообразовательная типология географических названий, оставленных славянским населением центральных районов Новгородской земли в период политической независимости Новгорода. Анализ новгородских топонимических древностей дан на широком общеславянском фоне. Книга будет интересна не только специалистам-филологам, но и историкам, археологам, географам, краеведам и всем тем, кто не безразличен к прошлому Новгородской земли. Данное издание осуществлено в рамках программы "Межрегиональные исследования в общественных науках" Российской благотворительной организации "ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)".

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    альному делению исследуемый регион приблизительно охватывает всю
Новгородскую область, южную половину Ленинградской области (при-
мерно до широты Санкт-Петербурга) и небольшую юго-западную часть
Вологодской, восточные и северо-восточные районы Псковской облас-
ти, граничащие с Новгородской и Ленинградской областями, и примы-
кающие к Новгородской северные и особенно северо-восточные районы
Тверской области. В плане естественной гидрографии это преимущест-
венно площадь озерно-речного Ильмень-Волховского бассейна (окрест-
ности оз. Ильмень и течения крупных рек Ловати, Шелони, Полы, Мсты,
Волхова) с прилегающими бассейнами Луги, Плюссы и Оредежа на севе-
ро-западе, верховьями Мологи и Сяси на востоке и северо-востоке.
    Обрисованная территория, довольно обширная, имеет глубокие ис-
торические корни. Южные и восточные границы ее в общих чертах со-
ответствуют пределам расселения летописных ильменских словен, как
они устанавливаются по погребальным памятникам – новгородским
сопкам VIII–IX вв. «Сопочный ареал, – пишет Е.Н.Носов, – поразитель-
но совпадает в ряде мест с позднейшими территориальными пределами
Новгородской земли» [Носов 1992, 12]. Западный фланг области новго-
родских пятин определяется пограничьем с исторической Псковской
землей, а также границами с Пусторжевской землей, принадлежавшей
издревле Новгороду, но не вошедшей после присоединения к Москве в
пятинное деление. О Псковской земле нужно сказать особо. Традицион-
но ее считают органическим продолжением Новгородской земли, пред-
полагая позднее выделение Пскова из владений Новгорода – в XIV–XV
вв. Однако не так давно было показано, что уже начиная с 1137 г. Псков
не обнаруживает даже малейших признаков политической зависимости
от Новгорода [Янин 1992; 2004, 254–266]. Не углубляясь сейчас в суще-
ство вопроса об истоках этнодиалектного своеобразия территории При-
чудья и бассейна р. Великой, можно согласиться с В.В.Седовым в том,
что Псковская земля стала формироваться как отдельная территориаль-
но-этнографическая единица уже во 2-й пол. I тыс. н. э. [Седов 1999,
235]. Об этом говорят хотя бы исконно заложенные на этой территории
тенденции самостоятельного развития, приведшие к ее обособлению
уже в раннедревнерусское время.
    Заметим, что топонимический источник тоже показывает заметные
различия между Новгородской и Псковской землями. Приведем один
пример. Топонимический ландшафт бассейна р. Великой (южнее Пско-
ва, вокруг Острова, Опочки, Пушкинских Гор, Пустошки, Новоржева,
Идрицы, Себежа и др.) маркирован значительным присутствием геогра-
фических названий на -и/-ы: Кузнецы, Жуки, Марченки, Артамоны,

                                 11


Кожуры и т. п. Напротив, в целом на Новгородчине и на севере, северо-
востоке Псковской области, т. е. на территории бывшей Новгородской
земли и современных новгородских говоров или говоров, тяготеющих к
ним, тип родовых ойконимов на -и/-ы является маргинальным, соответ-
ствующие названия представлены в разительно меньшем объеме. Мож-
но найти и другие различия топонимического, а также диалектного
ландшафтов исторических Новгородской и Псковской земель.
   Наиболее схематично обозначаются исследователями северные пре-
делы центральных районов Новгородской земли, что, пожалуй, связано
с непрерывным расширением этих пределов к северу и северо-востоку
начиная с первых веков появления славянского этноса на Ильмене. В
настоящем исследовании северная граница изучаемого топонимическо-
го пространства условно проведена на 60 градусе северной широты.
   При известной схематичности границ, маркирующих порой весьма
отдаленные периферии, исследуемый регион обладает отчетливо выде-
ляемым центром. Диалектно-этнографическим ядром коренной Новго-
родской земли выступает Приильменье (ближайшие окрестности оз.
Ильмень), где расположен Новгород, главный город летописных иль-
менских словен, ставший политической и культурной столицей региона.
Существенно, что Приильменье является одновременно и географиче-
ским центром, поскольку оз. Ильмень собирает воды с большей площа-
ди очерченной территории. К Ильменю сходятся реки и широтного, и
меридионального направлений, которые, как хорошо известно, являлись
в древности главными нитями коммуникаций и летом, и зимой. Все
крупные реки Ильмень-Волховского бассейна были связаны на водораз-
дельных участках системой волоков с реками иных бассейнов. Реки и
озера служили путями славянского расселения и, что не менее важно,
местами первичного славянского хозяйственного освоения, поскольку
берега водоемов были наиболее удобны для пашенного земледелия [Но-
сов 1999, 160]. Благодаря обилию рек центральная Новгородская земля
предстает информационно проницаемым пространством, что, несо-
мненно, явилось естественно-географической предпосылкой к форми-
рованию этнодиалектной и политической целостности региона.
   Говоря об исторической целостности центральных районов древней
новгородской территории, нельзя не отметить яркого своеобразия древ-
неновгородского диалекта (в широком смысле), внешнее, социолингви-
стическое, и внутреннее описание которого дано А.А.Зализняком [За-
лизняк 1995; 2004] преимущественно на основе анализа берестяной
письменности. Констатируя постепенное сближение западных и восточ-
ных говоров Новгородской земли, исследователь подчеркивает: «Если

                                 12


бы древненовгородское государство продолжало самостоятельное су-
ществование, этот процесс должен был бы привести к формированию
особого восточнославянского языка, подобно, например, белорусскому
или украинскому. Таким образом, с историко-лингвистической точки
зрения, в XI–XV вв. совокупность местных идиомов Новгородской зем-
ли (№ 3–5) образовывала пучок диалектов, развитие которого в само-
стоятельный язык было прервано с концом новгородской независимости
и включением Новгородской земли в состав Московского государства
(т. е. это своего рода «предъязык», которому не суждено было развиться
дальше этой фазы)» [Зализняк 2004, 7]. Изучение лингвистических осо-
бенностей берестяных грамот привело к пониманию того, считает
А.А.Зализняк, что внутри восточнославянской зоны имелось очень
древнее противопоставление по крайней мере двух диалектов – древне-
новгородского (прановгородско-псковского) и южного (или юго-
восточного). Впоследствии древненовгородский и центрально-
восточный диалекты явились главными компонентами будущего вели-
корусского языка [Зализняк 2003, 221–222]. Эта идея изначальной гете-
рогенности восточнославянской зоны встретила серьезную критику со
стороны исследователей, отстаивающих традиционный тезис о гомо-
генности происхождения восточнославянских языков; см. прежде всего
работы: [Трубачев 1997, 17–18; 2002, 275–278; 2002а, 22–23; Крысько
1994а; 1994б; 1998]. Как бы ни трактовались истоки, судьбы и структура
новгородского «предъязыка», ясно одно: берестяные источники откры-
ли перед исследователями специфические факты живой древненовго-
родской речи со множеством диалектных черт, ранее не знакомых ни
палеорусистике, ни даже славистике в целом. Анализ конкретных фоне-
тических, грамматических и лексических изоглосс древненовгородского
диалекта на широком общеславянском фоне, строгий учет соотношения
в них архаизмов и инноваций, не подтверждает, на наш взгляд, прежде-
временных выводов ни о западнославянском генезисе древненовгород-
ского диалекта, ни об особом западнославянско-новгородском (западно-
славянско-севернокривич-ском) родстве. На современном этапе иссле-
дований более надежно пока констатировать только повышенную сте-
пень архаичности древненовгородских говоров. «Здесь перед нами как
бы периферия периферии, то есть сугубая периферия», – замечает
О.Н.Трубачев [Трубачев 2002, 275]. На этой периферии длительное вре-
мя сохранялась «значительная часть праславянских архаизмов и разви-
вались – как на их основе, так и независимо от них, порой, может быть,
под влиянием контактирующих автохтонных языков – собственные ин-
новации» [Крысько 1998, 85]. Ранее на основе статистического анализа

                                 13


лексических связей А.Ф.Журавлев тоже пришел к сходному заключе-
нию об особой архаичности севернокривичских диалектов, легших в
основу древненовгородского диалекта [Журавлев 1994, 193].1
   Разумеется, эта отдаленная северная окраина восточнославянского
мира лучше сохраняла не только общеязыковые пережитки, но и пере-
житочные элементы отчуждаемого языкового фонда – ономастические.
Действительно, ономастическое изучение Новгородской земли обна-
руживает значительное количество топонимических и антропонимиче-
ских древностей, относящихся к позднепраславянскому и древнерус-
скому времени (йотово-посессивные топонимические образования,
антропонимические композиты и простые личные имена, зафиксиро-
ванные в древних антропонимиконах западно- и южнославянских об-
ластей и т. д.). Об относительной самости и обособленности древненов-
городских говоров свидетельствует большое количество архаических
ономастических черт, характерных только для Новгородской земли (к
примеру, выдающаяся концентрация топонимии с элементами -гощ-/
-гост-, повышенная функциональность древней антропонимии на базе
корней *něg- *ręd- и др.). В целом удельный вес тех ономастических
элементов, возникновение которых допустимо ограничивать ранневос-
точнославянским временем, в Новгородской земле, по-видимому, пре-
вышает плотность таких же элементов на всех остальных территориях
проживания русского народа (даже если сделать немаловажную поправ-
ку на лучшее, сравнительно с иными областями, состояние источнико-
вой базы в исследуемом регионе).
   Материалы по современному диалектному членению русского языка
показывают сложный состав диалектных объединений на территории
бывших новгородских пятин. Согласно сводной диалектологической
карте русского языка 1965 г. (см. [Захарова, Орлова 1970]), северо-
восточная часть исследуемого топонимического пространства занята
сегодня Ладого-Тихвинской группой говоров северного наречия, центр
(Приильменье) и северо-западная часть (бассейны Луги и Плюссы) от-
носятся к ареалу Новгородских говоров, южные пределы охвачены
Псковской группой и Селигеро-Торжковскими говорами. Восточные
окраины бывшей Новгородской земли преимущественно совпадают с
восточным пограничьем ареала Селигеро-Торжковских и Ладого-
Тихвинских говоров (если пренебречь незначительным пересечением


1
    Подробнее о перипетиях острой широкой дискуссии, посвященной проблематике
    древненовгородского диалекта, см. [Крысько 1998].


                                     14


восточных окраин Бежецкой пятины с западным пограничьем ареала
межзональных Белозерско-Бежецких говоров и одной из подгрупп Вла-
димирско-Поволжской группы). Обрисованный современный лингво-
географический ландшафт, специфика которого в конечном итоге была
задана наличием двух древних центров – Новгорода и Пскова, разумеет-
ся, существенно преобразован по сравнению с древним состоянием. С
исторической точки зрения граница между севернорусскими ладого-
тихвинскими и среднерусскими новгородскими говорами не носит
принципиального характера (заметим, кстати, что в «Опыте диалектоло-
гической карты русского языка в Европе» 1915 г. данная граница вовсе
не проведена): эти соседние диалектные объединения очень близки и
отражают развитие собственно древненовгородских говоров. Главные
различия этих диалектных объединений определяются тем, что говоры
исторического ядра региона вокруг Новгорода и Ильменя и особенно
восточнее Ильменя (ближайшей метрополии) в силу различных перипе-
тий исторической судьбы (среди которых, наверное, не последнюю роль
сыграл фактор вывода новгородцев и привоза крестьян с центральных
территорий Московского государства в конце XV – нач. XVI вв.) к на-
стоящему времени оказались более разрушенными, чем говоры к севе-
ро-востоку от Новгорода, продолжением которых явилась современная
Ладого-Тихвинская диалектная группа, очень однородная в языковом
отношении. Территорию этой группы, соответствующую преимущест-
венно Обонежской и северной окраине Бежецкой пятины, в меньшей
степени затронули прямые перемещения населения, что, видимо, и
обеспечило более полную сохранность здесь древних новгородских
черт, практически забытых в современных западных среднерусских го-
ворах [ОСНиСГ, 283–285]. Более выраженная диалектная граница про-
ходит к югу от Приильменья. Она отделяет современные новгородские
говоры от существенно отличной Псковской и Гдовской групп говоров
(последняя, впрочем, разделяет ряд общих черт с новгородскими). Надо
полагать, многие отличительные особенности Псковской группы сфор-
мировались на базе древнепсковского диалекта, соотносимого с ядром
древней Псковской земли. Основные черты древнепсковского диалекта,
как показывают письменные данные, встречались раньше в Приильме-
нье и даже восточнее Ильменя, хотя, очевидно, здесь они обнаружива-
ются более разреженно. В целом формирование северной и восточной
границ Псковской и обособление Гдовской группы говоров авторы
ОСНиСГ соотносят со сравнительно поздним периодом XV–XVIII вв., в
связи с чем любопытно отметить, что эти границы в том виде, как они
даны картой диалектного членения 1965 г., в грубом приближении соот-

                                15


ветствуют западным и юго-западным пределам изучаемой нами области
новгородских пятин. Современные Селигеро-Торжковские говоры, пе-
рекрывающие только северной частью своего ареала бывшие южные
уезды Деревской и Бежецкой пятин, не выделяются пучками изоглосс
как единое образование в пределах западных среднерусских говоров и
не характеризуются единством языковой структуры, заключая черты
сопредельных диалектных объединений [ОСНиСГ, 414].
   Исследование северо-западного лингвогеографического ландшафта
не только по фонетико-грамматическим, но в особенности по лексиче-
ским данным позволило выявить на территории Новгородской, Псков-
ской и Ленинградской областей немало новых диалектных зон и микро-
зон, прочертить новые линии диалектных изоглосс (подр. см. [Герд
1996; 2001; 2001а; 2001б]). По этим данным выделяется одна из самых
важных для изучаемого региона границ, имеющая глубокий историче-
ский характер: граница по Волхову – Ильменю – Ловати, разделяющая
два основных массива новгородских говоров – Западноновгородскую и
Восточноновгородскую диалектные зоны.


   ***

Новгородская топонимия, прикрепленная к обозначенной выше области
бывшего пятинного деления, спорадически попадала в поле зрения оте-
чественных и зарубежных исследователей. Обычно авторы ставили и
решали частные топономастические задачи, основываясь на скромной
сумме географических названий, локализованных на отдельных не-
больших частях обширной новгородской территории и Русского Севе-
ро-Запада в целом. Из наиболее значимых работ с относительно широ-
ким охватом материала и территории стоит назвать интересную книгу
исследователя севернорусской и финно-угорской топонимии
А.И.Попова [Попов 1981], которая раскрывает происхождение и исто-
рию названий отдельных крупных селений и водоемов Ленинградской,
Псковской и Новгородской областей (т. н. Озерный край). Написанная
просто и увлекательно, эта маленькая книга, изданная большим тира-
жом в серии научно-популярной литературы, стала общедоступным по-
собием для всех, интересующихся топонимикой (см. рецензию на нее
[Матвеев 1982]), как, впрочем, и более ранняя книга указанного автора –
«Географические названия» [Попов 1965], тоже основанная в значи-
тельной мере на материалах Русского Северо-Запада. Для исследова-
тельского стиля А.И.Попова характерно привлечение значительных ис-

                                  16


торико-географических сведений о названии и его объекте, широкий
учет данных из исторических письменных источников; вместе с тем он
порой не очень доверяет собственно лингвистической стороне изучения
топонимов.
   Не менее весомый вклад в топонимическое изучение Русского Севе-
ро-Запада внесла Р.А.Агеева. В 1970–1980-е гг. появился ряд трудов
этого автора по гидронимии частей Новгородской (преимущественно
Шелонская и Деревская пятины) и Псковской земель, см. [Агеева 1973;
1974; 1977; 1980а; 1980б] и нек. др. Особенно важна обобщающая моно-
графия [Агеева 1989], в которой водные названия новгородско-
псковской территории освещаются под углом заключенной в них куль-
турно-исторической информации. Р.А.Агеева умело использует фор-
мально-этимологический и словообразовательный анализы, учитывает
выводы археологии. С ее именем связано открытие на Русском Северо-
Западе широкого слоя названий древнебалтийского происхождения.
   В беглом обзоре новгородской топонимической историографии
нельзя оставить без упоминания содержательные статьи о северо-
западных географических названиях с элементами -гост-/-гощ- [Мик-
ляев 1984], о топонимии на -ля/-ль [Агеева, Микляев 1979], о гидрони-
мических балтизмах в новгородско-псковских землях [Топоров 1995;
1999]. Но иногда априорно заданное стремление найти топонимические
следы какого-либо дославянского народа на новгородской территории
не приводило к успеху. В этой связи оставляют широкое поле для со-
мнений настойчивые поиски чудско-литовских элементов в новгород-
ских пятинах [Трусман 1898], скифских следов на Северо-Западе России
[Соболевский 1923], абсолютизация идей о том, что все реки и озера на
Русском Севере, Северо-Западе и в центре Европейской России носят
финские названия, а все селения, народы и местности поименованы по
рекам [Орлов 1907]; к такому же типу предвзятых этимологических раз-
работок следует отнести неправомерное возведение даже очевидных
славянских топонимов в районе Новгорода (к примеру, Людогоща,
Славно, Перынь) к мерянским, вепсским и иным прибалтийско-финским
источникам [Яйленко 1989; 1990; 1993]. Использование топонимов
Межа, Межник при изучении территориально-политических границ
Новгородской, Псковской и Смоленско-Полоцкой земель в связи с рас-
селением восточнославянских племен [Алексеев 1968] не кажется нам
удачным прежде всего потому, что данные топонимы не относятся к
типу архаических, древнеславянских: они возникали в различные эпохи,
в том числе и поздние периоды вплоть до настоящего времени, а следо-
вательно, в целом не показательны для интерпретации раннедревнерус-

                                 17


ских процессов. Напротив, интересна предпринятая географом
В.С.Жекулиным попытка использовать топонимы в качестве свиде-
тельств изменения природы Новгородской области за историческое
время [Жекулин 1967], топонимический подход оказался плодотворен
при изучении древних водно-волоковых путей Верхней Волги [Иванов
1962]. Новгородский диалектолог В.П.Строгова рассмотрела происхож-
дение отдельных названий Новгорода и его ближайших окрестностей
[Строгова 1993; 1994]. В 1950–1960-е гг. появилось несколько кандидат-
ских диссертаций, посвященных описанию исторической и современной
топонимии Новгородской земли и сопредельных территорий [Лебедева
1952; Подольская 1956; Никитин 1967; Полковникова 1970], новгород-
ской исторической антропонимии [Мирославская 1955]. Хочется отме-
тить показавшееся нам наиболее интересным исследование А.В.Ники-
тина о названиях рыболовных угодий Калининской, Новгородской и
Псковской областей, дополненное несколькими крупными статьями в
1960-е гг. [Никитин 1962а; 1962б; 1966]. Ономастика, преимущественно
антропонимия новгородских берестяных грамот изучалась в работах:
[Подольская 1977; 1979; Строгова 1995; Мельникова 1999; Шилов 2002;
Хелимский 2000, 344–348; Baeklund 1956]. Были созданы небольшие
топонимические словари и серия заметок об отдельных названиях на
территории Ленинградской [Кисловской 1968], Псковской областей
[Мельников 1984], Верхнего Пооредежья [Рябов 1995], которые носят
скорее характер любительских и отчасти поверхностных опытов.
   Нужно сказать, что в последние годы изучение древней топонимии
Новгородской земли несколько активизировалось, отчасти благодаря и
нашим усилиям. Свидетельством этого являются изданная недавно кни-
га об истории названия гор. Старая Русса [Агеева, Васильев, Горбанев-
ский 2002], целый ряд наших статей, посвященных как славянской, так и
дославянской топонимии Новгородской земли [Васильев 1994; 1994а;
1997; 1998а; 2000; 2000а; 2001а; 2001б; 2001в; 2002; 2002а; 2002б; 2002в;
2002г; 2002д; 2002е; 2003; 2003а; 2003б; 2004; 2004а; 2004б; 2004в;
2004г; Васильев, Северинов 1999; 2001; 2004], а также сборник по ито-
гам международной топонимической конференции в Великом Новгоро-
де [Топ. и диал. лексика 2001], содержащий работы известных специа-
листов по ономастике и диалектной лексикологии.
   Зарубежные исследователи останавливались обычно на некоторых
новгородских названиях, преимущественно на гидронимах, не выделяя их
из контекста всей восточнославянской (или славянской) топонимии или
обращались к этимологической интерпретации отдельных топонимов при
характеристике Русского Северо-Запада как контактной области индоев-

                                   18


ропейского и финно-угорского населения. Наиболее существенными в
этой связи представляются не потерявшие актуальности исследования
М.Фасмера 1930-х – нач. 1940-х гг., который широко привлекает топони-
мию при разработке этноисторической проблематики севернорусских, в
т. ч. новгородских территорий [Vasmеr 1931; 1933; 1941; Vasm. BzHVO].
Некоторые новгородские гидронимы и ойконимы (Волхов, Ловать, Ше-
лонь, Луга, Оредеж, Веренда, Велегощи, Уницы и др.) в числе прочих се-
вернорусских этимологически затрагивались в свете русско-финских язы-
ковых отношений в трудах финских ученых Микколы [Mikkola 1938] и
Я.Калимы [Kalima 1935; 1944]. Отдельные новгородские водные названия
оказались учтены Я.Развадовским в его значительной работе, трактую-
щей славянскую гидронимию на широком общеевропейском фоне
[Rozwadowski 1948]. В свете проблематики «норманнского вопроса»
шведским славистом Р.Экбломом рассматривалась топонимия Новгород-
ской губернии, производная от этнонимических корней rus- и varęg-
[Ekblom 1915]. Для обоснования древнего скандинавского присутствия
новгородские топонимические материалы привлекались немецким исто-
риком и лингвистом Г.Шраммом [Schramm 1982; Шрамм 1994], который,
на наш взгляд, склонен некоторые названия типично славянского облика
неоправданно выводить из северогерманских языков.
    Свежих, недавно появившихся работ зарубежных авторов по новго-
родской топонимии почти нет. Следует указать, однако, статью
[Ambrosiani 2002] о взаимодействии ряда смежных лимнонимов и ойко-
нимов на территории севернее Новгорода и книгу [Sosnowski 2002], ши-
роко привлекающую новгородские данные при описании русской ойко-
нимии XVI в.
    Из совокупности работ, так или иначе освещающих географические
названия Новгородской земли, обрисовывается сложная картина регио-
нальной топонимии, которая включает языковые напластования различ-
ных эпох и народов. В новгородской топонимии прослеживаются гео-
графические имена по происхождению: 1) древнефинские, оставленные
по преимуществу прибалтийскими финнами, отчасти, возможно, и саа-
мами; не исключено присутствие и более архаического слоя названий,
имеющих обобщенные финно-угорские (уральские) языковые соответ-
ствия на весьма широких территориях; 2) «древнеевропейские», по тер-
минологии немецкого исследователя Х.Краэ, а точнее говоря, древнеин-
доевропейские, находящие соответствия в разных регионах Европы, но
определяемые без конкретизации по отдельным индоевропейским язы-
кам; 3) древнебалтийские, как выяснилось, весьма здесь многочислен-
ные, оставленные языковыми предками литовцев, латышей, пруссов и

                                 19


др.; 4) архаические славянские (позднепраславянские, древнерусские),
обладающие своими специфическими чертами, но иногда с трудом
дифференцируемые от древнебалтийских; 5) старорусские и русские,
наиболее многочисленные, образующие преимущественно ойконимиче-
ский фон; многие из них отражают узкорегиональные, сугубо новгород-
ские языковые явления и местные культурные реалии; 6) древнесканди-
навские, появившиеся в силу известной по письменным источникам
деятельности варягов в новгородских землях. В более поздние истори-
ческие эпохи на новгородской территории возник довольно многочис-
ленный слой карельских названий, благодаря массовому переселению
карел в XVII веке, а в XIX веке ряд названий был оставлен переселив-
шимися в Приильменье эстонцами и латышами. Древние дославянские,
субстратные и субсубстратные, географические названия преимущест-
венно являются гидронимами, но иногда также названиями поселений и
урочищ, причем не перенесёнными, не дублирующими смежные гидро-
нимы, что позволяет в ряде случаев в более очевидной, «локализующей»
версии судить не только о расселении дославянских этносов, но и о ме-
стонахождении оставленных ими археологических древностей.


   ***

Целью проводимого исследования является историко-этимологическое
обоснование новгородских топонимических древностей славянского
происхождения – географических названий, связанных возникновением
с позднепраславянским и древнерусским временем. В настоящей моно-
графии предмет исследования ограничен географическими названиями,
производными от личных собственных наименований и реже от обозна-
чений лиц, или – в целом – деантропонимной (отантропонимной) топо-
нимией, локализуемой в обрисованной выше области бывших пятин
Великого Новгорода. К основным задачам относятся: отбор названий по
ряду критериев и их локализация, идентификация старых и новых форм
названий с учетом тождества именуемых объектов, словообразователь-
ные, этимологические и ареальные интерпретации названий на обще-
славянском фоне. Общая методика заключается в поиске архаических
славянских географических названий, их этимологической (или слово-
образовательной) расшифровке, ареальной разработке и классификации.
   Нет особой нужды доказывать, что апелляция к славянской топони-
мической архаике существенно расширяет наши знания о ранней языко-
вой и этнической истории славян. Постепенное выявление и научное

                                 20



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика