Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Текст как единица филологической интерпретации: Сборник статей II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием (г. Куйбышев, 20 апреля 2012 г.)

Голосов: 1

В предлагаемом читателю сборнике представлены статьи участников II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием "Текст как единица филологической интерпретации", организованной кафедрой русского языка и методики преподавания Куйбышевского филиала Новосибирского государственного педагогического университета (КФ НГПУ). В данный сборник включены статьи филологов из России, Беларуси, Молдовы, Украины, Индонезии и Китая. В публикуемых материалах рассматриваются различные подходы к интерпретации текста, приёмы и методы изучения текстов разных жанров, особенности работы с текстом в вузе и школе. В статьях поднимаются проблемы лингвистического и литературоведческого анализа языкового материала. Тематика статей весьма разнообразна, исследования ведутся на различных языковых уровнях и с использованием разнообразных источников и материалов. Это обусловило трудность организации издания в соответствии с тематикой статей и предопределило расположение статей в алфавитном порядке фамилий авторов. Сборник предназначен преподавателям вузов, учителям школ, аспирантам, студентам и тем, кто интересуется проблемами филологии.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    сточниковой гипотезы, принципиально отличающейся от классическо-
го велльгаузеновского. Кауфман датирует источник P периодом прав-
ления Езекии, в то время как для Велльгаузена важна поздняя дати-
ровка P. Согласно Фридману, J возникает незадолго до 722 г. до н.э.,
затем был написан E, и вскоре оба текста были соединены вместе. Р
был написан около 715-687 гг. до н.э. как альтернатива объединенному
тесту JE, и последним во времена Иосии (около 622 г. до н.э.) было
написано Второзаконие (P). Окончательный вариант Пятикнижия был
составлен из этих источников Редактором, которым Фридман считает
Ездру. Таким образом, терминология и ключевые идеи документаль-
ной гипотезы продолжают вдохновлять исследователей Ветхого Заве-
та, но при этом сама гипотеза утрачивает своё доминирующее положе-
ние.
       В завершении разговора о проблемах историко-критического
подхода надо отметить и ее мировоззренческий аспект. Историко-
критические исследования могут показаться далекими от экзистенци-
альных проблем, между тем, они непосредственно с ними связаны.
Выводы библеистики напрямую затрагивают вопрос об авторитете
Священного Писания и Церкви, который в свою очередь служит опо-
рой для определенной экзистенциальной позиции человека или сооб-
щества людей. Хорошей иллюстрацией этого является эссе Джонатана
Свифта «Аргумент против отмены христианства», в котором он пишет
о неком человеке, «который слышал о тексте, принесенном для доказа-
тельства существования Св. Троицы, о которой в древней рукописи
писалось иначе; он тотчас сообразил и сделал вывод: “Если все так,
как ты говоришь, я спокойно могу и дальше пить, спать с женщинами
и не обращать внимания на священников”».
                                     Литература
     Brettler, Marc Zvi. Introduction to Torah // The Jewish Study Bible [Текст] /
Ed. by Adele Berlin, Marc Zvi Brettler, Michael Fishbane. – Oxford: Oxford Uni-
versity Press, 2004. – 2208 p.
     Rabin, Elliott. Understanding the Hebrew Bible: a reader’s guide [Текст] / El-
liott Rabin. – Jersey City: Ktav, 2006. – 255 p.
     Wenham, Gordon. Exploring the Old Testament [Текст] / Gordon Wenham. –
Westmont: Inter Varsity Press, 2003. – 223 p.




                                       - 20 -


                               Приемы и способы анализа
 АТАМАНОВА Н.В.             поэтического текста Ф.И. Тютчева
                        в контексте творчества художника слова

    Аннотация. В статье предпринята попытка представить основные при-
емы и способы интерпретации поэтического текста Ф.И. Тютчева на уровне
поэтического творчества автора на примере репрезентации лексем, обозна-
чающих звучание. В качестве приемов анализа избираются фонетический
анализ, в рамках которого исследуются особенности звукописи и звукосимво-
лизма, стилистический, рассматривающий специфику употребления метафо-
ры, семантический, предполагающий анализ ключевых поэтических образов.
    Ключевые слова: поэтический текст, анализ, интерпретация, звукообо-
значения, звукопись, метафора, поэтический образ.
    Сведения об авторе: Атаманова Наталья Викторовна, кандидат филоло-
гических наук, старший преподаватель кафедры русского языка филологиче-
ского факультета Брянского государственного университета им. академика
И.Г. Петровского.
       Поэтический текст представляет собой сложную организован-
ную систему, ключом к восприятию которой является компетентная
интерпретация как его лексемного состава и поэтической образности,
так и ритмической организации.
       Анализируя поэтический текст, особое внимание обращают
обычно на истолкование таких его составляющих, как фонетический
строй, стихосложение, исследование ключевых поэтических образов и
мотивов, художественных изобразительно-выразительных средств,
стиля и жанрового разнообразия, описание синтаксического строя.
       Современной науке о языке известны довольно частотные слу-
чаи интерпретации поэтического текста на примере одного поэтиче-
ского контекста, отдельного стихотворения. Однако представляется,
что анализ поэтического текста возможен и на уровне всего поэтиче-
ского творчества, в контексте целостного поэтического мира художни-
ка слова. Использование подобного подхода реализуется при анализе
поэзии Ф.И. Тютчева, где, по наблюдениям исследователей, принято
рассматривать все лирическое творчество автора как единый текст, а
отдельные стихотворения − как фрагменты этого текста, в которых
реализуется инвариантная система ключевых образов, наиболее полно
выражающих особенности мировидения и мирочувствия поэта [Лот-
ман 1990; Тынянов 1977]. Представим реализацию ведущих приемов и
методов анализа поэтического текста Ф.И. Тютчева на уровне всего



                                  - 21 -


поэтического творчества на примере репрезентации лексем, обознача-
ющих звучание.
       Одним из приемов описания поэтического текста является ис-
толкование его фонетической стороны, а именно звукописи, звукосим-
волизма, проявляющегося в непосредственной связи значения и звуча-
ния той или иной лексемы. Анализ поэзии Ф.И. Тютчева с позиции
фонетического аспекта выявляет закономерный факт: привычные темы
тютчевской лирики обусловливают привычные звуковые регистры.
Так, представление о стихии как о бурной, мятежной, стремительной
силе выражается на фонетическом уровне неизменным обращением к
дрожащему «р», «являющемуся прекрасным средством выражения
движения, порыва» [Бондарь 2001: 7], будь это гроза («… и вихрь, и
лист крутит пустынный!» <10> [Тютчев 1987: 56]; «Гроза прошла –
еще курясь, лежал / Высокий дуб, перунами сраженный…» <55>), буря
(«И беспрерывно бури воют, / И землю с края в край метут, / И зыбь
гнетут, и воздух роют…» <85>), гром («Сорвавшись с тучи, грянул
гром» <85>; «… с треском ужасным рассыпался гром…» <114> и др.),
ветер («… роет волны ярый ветр» <4>; «ветр свирепел» <168>) или
морская стихия (рьяный конь, с гривой, смирный-ласково-ручной, бе-
шено-игривый, вскормлен вихрем, научил прядать, играть, гриву рас-
трепав, к брегам направив бурный бег, с веселым ржаньем, звонкий
брег, в брызги разлетишься <75>).
       Дрожащий «р» неизменно появляется и в стихотворениях о хао-
се, где его нагнетание передает восприятие трагичного, катастрофич-
ного для человека: хаос – гремящая тьма, врывалася пена ревущих
валов, грохот пучины морской <74>. Вполне специфично и его появле-
ние в стихотворениях на военную тематику: «Дружина, воспрянь!..
Бодрей, бодрей / На пир мечей / На брань!.. / Ударим грозой!.. / Вихрем
помчимся / Сквозь тучи и гром…» <25>. Намеренное нагнетание звука
«р» в данных примерах способствует выстраиванию приема аллитера-
ции. Как показывают поэтические контексты, звук «н» – абсолютный
признак ночной поэзии («Мотылька полет незримый / Слышен в воз-
духе ночном…» <109>), звук «с» и шипящие – дневной («… строй, /
Стозвучный, шумный – и невнятный» <50>, «шум, движенье, говор,
крики» <106>), гласные «а», «о» передают звучание музыкальных ин-
струментов («О арфа скальда! Долго ты спала… / Но лишь луны, оча-
ровавшей мглу, / Лазурный свет блеснул в твоем углу, / Вдруг чудный
звон затрепетал в струне…» <99>). При этом звук «с» может ассоци-
ироваться и со спокойствием, тишиной в окружающем мире («Свирель
поет издалека, / Светло и тихо облака / Плывут надо мною!..» <57>),



                                 - 22 -


а гласные наряду с сонорными передавать молчание (воцарилося мол-
чанье, полусонное мерцанье <50>).
       На фонетическом уровне отражается двойственность, противо-
речивость решений тех или иных тем тютчевской лирики. Особенно
явно это проявляется в отношении воды. Вода у Ф.И. Тютчева одно-
временно бурная, неистовая и мелодичная стихия: ее звуки – «колы-
бельное пенье» и «шумный из земли исход» <52>. Отсюда мелодичное
звучание водных объектов поддерживается использованием сонорных
согласных («ключ… льется… молчанье мертвое тревожит» <93>,
пенье волн <364>, песнь полна гармонии была <130>), но оно же со-
провождается и наличием шипящих, передающих шум при движении
воды (шепот ключа <93>, воды весной шумят, бегут, блещут <72>,
фонтан лепечет, журчал <129>, струя бежит и плещет <102>).
       На основе звукосимволического значения слова в поэтическом
тексте выстраиваются различные фонетические приемы звукописи.
Кроме отмеченной аллитерации, здесь следует выделить актуальные
для Ф.И. Тютчева повтор, наслоение слов-звукообозначений, отража-
ющиеся на фонетическом уровне в одновременном нагнетании звуков
одной тональности. Например, в контексте «Беспрерывно вал мор-
ской / С ревом, свистом, визгом, воем / Бьет в утес береговой… / И
озлобленные боем, / Как на приступ роковой, / Снова волны лезут с
воем / На гранит громадный твой» <143> столкновение резких, про-
тяжных звуков, издаваемых морской волной, сопровождается нагро-
мождением свистящих «с», «з», зубного «в» и губного «б», передаю-
щих интенсивное, напористое движение волны. В другом примере –
«По-прежнему в углу фонтан лепечет, / Под потолком гуляет вете-
рок / И ласточка влетает и щебечет» <129> – выдержанность текста
в мягких шипящих «ч», «щ» и сонорном «л» создает эффект легкого,
мелодичного звучания.
       Созданию звуковых вибраций часто способствует использова-
ние приемов контраста («… свист полозьев на снегу / И ласточки ве-
сенней щебетанье» <342>; «Пушек гром и мусикия!» <327>) и сравне-
ния («Как тихо веет над долиной / Далекий колокольный звон, / Как
шум от стаи журавлиной…» <30>; «Вкруг меня, как кимвалы, звучали
скалы, / Окликалися ветры и пели валы» <74>), придающих звуковым
словам дополнительные ассоциации.
       Среди наиболее частотных приемов и способов анализа поэти-
ческого текста особое место отводится исследованию художественных
средств выразительности, одним из которых ввиду образности поэти-
ческого текста является метафора. Причем широкое распространение
получают здесь, как и в любом поэтическом тексте, бинарные метафо-


                               - 23 -


рические конструкции. При описании звукообозначений это проявля-
ется в том, что звучание, характерное для человека, описывает звуча-
ние птиц, объектов природы или неодушевленных предметов. Среди
метафор такого типа можно выделить генитивные метафорические
конструкции (глас жаворонка, завыванье колколов, пенье волн, ропот
муки, свист полозьев и др.), глагольно-именные (птицы беседуют;
воды пели; фонтан лепечет; ключ говорит; буря поет; поют деревья;
родник шепчет и др.) и метафоры, объединяющие в одну конструкцию
прилагательное и существительное (гремящая тьма, румяное воскли-
цанье, звучащие лучи, тихая полумгла, сумрак немой, игривое журча-
нье).
       Метафоричность слов-звукообозначений может проявляться в
том, что нередко они теряют связь со звуком и приобретают связь со
светом, цветом, образуя тем самым синестетические метафорические
конструкции. Поэтические контексты Ф.И. Тютчева обнаруживают
следующие аспекты соотношения звука и цвета.
       Во-первых, звук и цвет совмещаются в одном предмете или яв-
лении – самый частый пример, выражаемый в наличии синкретизма
(взоров тихость <47>, звучащие веселием лучи <69>, звучит светило
дня <85>, румяное громкое восклицанье <126>, благовест солнечных
лучей <276>, дышать речами, тихими, как лунный свет <35>) или в
придании звуку цветовых признаков (струна, нагретая яркими лучами
<11>; блеск и говор лазоревой равнины вод <130>; лист, блестя осен-
ней позолотой, еще на ветви шелестит <176>; мелодический шум
ветвей и их мрак торжественно-угрюмый <158>; волны несутся, гре-
мя и сверкая <265> и др.). Звуко-цветовые образы могут сопровождать
друг друга при описании предметов или явлений действительности
(день шумел – улица блистала <50>, звучит рожок – свет на холмах
<66>, знамена весело шумели – на солнце искрились штыки <205> и
др.). При этом с помощью цветового эпитета акцентируется место про-
текания звука (птицы реют голосисто в воздушной бездне голубой
<103>, за белой, дымной тучей глухо прокатился гром <104>) или цве-
том фиксируется временной отрезок звукового действия («Вечер мгли-
стый и ненастный… / Чу, не жаворонка ль глас?..» <107>, «Льются
струи дождевые / В осень глухую порою ночной» <153>). Сопровождая
друг друга, звуко-цветовые образы нередко и противопоставляются
друг другу, в основе чего лежит излюбленный Ф.И. Тютчевым прин-
цип «верх – низ». Как показывают контексты, цвет чаще всего распо-
лагается вверху. Обычно это свет небесных светил, наблюдающих
сверху за движением звучащих водных объектов («С неба звезды нам
светили, / Снизу искрилась волна…» <155>, «По-прежнему шумят и


                                - 24 -


ропщут волны… / И звезды светят хладно-ясно…» <33>) или другими
«земными» звуками («Как над беспокойным градом… / Шумным улич-
ным движеньем… / Звезды чистые горели…» <160>).
       Во-вторых, кроме одновременного присутствия звука и света
может наблюдаться наличие только одного элемента, например, нали-
чие света и отсутствие звука («… глухая полночь! Все молчит! Вдруг…
из-за туч луна блеснула…» <41>, молчат колокола – восток заря ру-
мянит <156>) или одновременное отсутствие и звука, и света, симво-
лизирующее безжизненное молчание («И гаснет цвет, и звук неме-
ет…» <93>, «Цвет поблекнул, звук уснул…» <109>, «Ни звуков здесь,
ни красок, ни движенья…» <234>).
       Особым типом проявления метафоричности звуковых лексем
может служить неоднократное образование Ф.И. Тютчевым окказио-
нальных конструкций, в основе которых лежат различные звуковые
признаки. К самым излюбленным из них следует отнести новообразо-
вания с начальной частью сладко-, что связано, вероятно, с характер-
ным для поэта восприятием мелодичных, приятных для слуха звуков:
сладкогласны песни <6> (ср. общеязыковое – сладкозвучный), сладко-
певный гений <66>, сладкопевность поэта <60>. Нередко поэт создает
окказионализмы-звукообозначения по не специфическим для законов
языка принципам, например, прилагательное разноголосый образует у
него сравнительную степень: разноголосней крики <168>. Особой экс-
прессивной характеристикой обладают синестетические окказиональ-
ные номинации, в основе которых лежит привычное для поэта совме-
щение звука и света: громокипящий кубок <36>, звучно-ясный голос
<107>.
       Разнообразные возможности способов передачи звука опреде-
ляют разнообразие функций слов-звукообозначений в поэтическом
тексте. Основной их функцией здесь является передача звуков окру-
жающего мира. Поскольку лирика Ф.И. Тютчева – это по преимуще-
ству лирика природы, то господство здесь отдано звукам природного
мира. Идея звучащего пространства актуализируется в таких тютчев-
ских сочетаниях, как «есть в природе звуки, благоухания, цвета и го-
лоса» <83>, «созвучье полное в природе» <272>.
       При анализе поэтического текста значимую роль приобретает
описание его ключевых образов. Так, звук становится основным эта-
пом развития действия, обрамляет сюжет, участвует в композицион-
ных повторах: с указания на звук начинается стихотворение, звук яв-
ляется его кульминацией, наконец, звуком подводится итог произо-
шедшего. К подобному типу построения поэтических контекстов от-
носятся стихотворения Ф.И. Тютчева о грозе. Например, в «Весенней


                                - 25 -


грозе» <36> развитие звукообраза грозы поддерживается звуковыми
изменениями: вначале – звуки грохочущего грома, затем – гам, шум
оживающей природы и в заключении – смех проливающей с неба на
землю громокипящий кубок Гебы. Звук может лежать в основе разви-
тия не только звуковых, но и незвуковых явлений, например, образ
тютчевской ночи поддерживается постепенным переходом от шума и
гама «веселого дня» к молчанию, являющемуся в свою очередь фоном
для развития ночного гула. В этих и подобных поэтических контекстах
звук становится семантической доминантой, организующей весь текст.
       Функционирование звука в развитии ведущих образов дополня-
ется его ролью в реализации основных тем и мотивов творчества по-
эта: звук получает довольно четкую связь с темой бытия, существова-
ния, человеческой жизни, органично вписывается в эмоциональный,
социальный, философский контекст тютчевской лирики, помогает рас-
крытию любовной, природной, социально-общественной и других зна-
чимых тем его поэтической системы.
       Таким образом, на примере анализа частотных в творчестве ав-
тора лексических единиц можно проследить реализацию основных
приемов и методов интерпретации поэтического текста на уровне все-
го поэтического творчества художника слова.
                                 Литература
   Бондарь, С.В. Звуковая стилистика: Аспекты фонетического значения
[Текст]: автореф. дис. … канд. филол. наук / С.В. Бондарь. – М., 2001. – 31 с.
   Лотман, Ю.М. Поэтический мир Тютчева [Текст] / Ю.М. Лотман // Тют-
чевский сборник. Статьи о жизни и творчестве Ф.И. Тютчева. – Таллинн:
Ээсти Раамат, 1990. – С. 108–142.
   Тютчев, Ф.И. Полное собрание стихотворений [Текст] / Ф.И. Тютчев. − Л.,
1987. (Цитаты из стихотворений Ф.И. Тютчева приводятся по данному сбор-
нику. Номер стихотворения указывается в ломаных скобках).
   Тынянов, Ю.Н. Вопрос о Тютчеве [Текст] / Ю.Н. Тынянов // Тынянов,
Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М.: Наука, 1977. – С. 38–51.




                                    - 26 -


                               К вопросу о понятии юридико-
                             лингвистической неопределенности
  БАТЮШКИНА М.В.                  в интерпретации текстов
                              законопроектов (с учетом теории
                               речемыслительного процесса)

    Аннотация. В законодательном процессе на этапе правотворчества осо-
бое внимание уделяется антикоррупционной экспертизе нормативных право-
вых актов и их проектов. В статье с учетом субъектного, объектного и тек-
стового компонентов речемыслительного процесса рассматриваются осо-
бенности содержания понятия юридико-лингвистической неопределенности
как фактора, создающего условия для проявления коррупции.
    Ключевые слова: речемыслительный процесс, интерпретация текста,
антикоррупционная экспертиза, коррупциогенный фактор.
    Сведения об авторе: Батюшкина Марина Владимировна, кандидат педа-
гогических наук, старший консультант отдела лингвистической экспертизы
и систематизации законодательства правового управления Законодательного
Собрания Омской области.
      В целях совершенствования качества российских законов про-
водится антикоррупционная экспертиза на установление коррупцио-
генных факторов. По мнению законодателя, к числу факторов, созда-
ющих условия для проявления коррупции, относится юридико-
лингвистическая неопределенность, под которой понимается употреб-
ление в тексте закона неустоявшихся, двусмысленных терминов и ка-
тегорий оценочного характера. Следует отметить, что в понятии
«юридико-лингвистическая неопределенность» совмещены правовые и
лингвистические категории. При этом общим полем для юридико-
лингвистической корреляции выступает интерпретация текста закона.
      Процесс интерпретации, понимания текста зависит как от объ-
ективных, так и от субъективных причин. С одной стороны, это объек-
тивные относительно субъекта речевой деятельности, выступающего в
роли адресанта (интерпретатора, слушающего, читающего), семантика
текста и особенности формального структурирования содержания. С
другой стороны, это субъективные, имеющие отношение к адресанту
волевые усилия, его чувственно-эмоциональное состояние, умения
активной интеллектуальной переработки, сегментирования и ассоции-
рования воспринимаемой текстовой информации с какими-либо линг-
вистическими и содержательными представлениями. В связи с этим
возникает вопрос: если объектно-субъектная соотнесенность как одна
из ключевых особенностей интерпретации текста обусловливает веро-


                                  - 27 -


ятность существования таких факторов, которые содержали бы в своем
потенциале интенцию, возможность чего-либо, в том числе коррупции,
то может ли само по себе понятие, выраженное с юридической и линг-
вистической точек зрения неопределенно, быть «носителем корруп-
циогена» и тем самым создавать условия для проявления коррупции?
       Правовое положение, понятие репрезентировано в тексте закона
с помощью языковых единиц и их отношений. Слово, выражающее
понятие, – это знак, отражение представлений субъекта речевой дея-
тельности об объекте (предмете, явлении). Представление об аксиоло-
гических (оценочных) характеристиках слов (понятий) принадлежит
субъекту речевой деятельности и зависит от его мироощущения, миро-
восприятия, миропонимания и уровня интеллекта и языковой культу-
ры. Другими словами, восприятие и понимание слов (понятий) всегда
относительно синтеза речемыслительного опыта, приобретенного в
процессе коммуникации и проявляющегося в мировоззрении и уста-
новках познания действительности (например, осмысляющая установ-
ка (объяснение как раскрытие смысла), рефлексия). Чем богаче ре-
чемыслительный опыт, чем лучше развито мышление, тем глубже и
структурированнее осмысляющая деятельность, лучше развиты уме-
ния обобщения информации, интерпретации текста, развертывания
содержания в смысл, процесс осознания правовой идеи. Контекст по-
могает раскрывать многообразие смысловых оттенков, которые может
приобрести слово как в одном, так и в разных текстах. Поэтому текст
как последовательность элементов всегда избыточен и в потенциале
содержит нереализуемое и предвосхищает его появление.
       Процесс понимания эксплицитной, явно выраженной информа-
ции осуществляется посредством осознания имплицитной, подразуме-
ваемой, представленной в скрытом виде информации, проникновения
между слов, чтения между строк, истолкования тихого намека подтек-
ста. В противном случае нужно говорить не о понимании текста как
речевой единицы, а о понимании значения языковых единиц: отдель-
ных слов и словосочетаний, слов в составе предложения, предложений
в составе текста.
       Тот, кто обращается к тексту закона, основываясь на свой ре-
чемыслительный опыт, видит в тексте не только значение слов, но и
смысл. Осознание семантики целого текста может предвосхитить идею
создания текста, а значит, у интерпретатора появляется возможность
развернуть или свернуть план содержания текста: либо расширить
установленные законом пределы применения правовой нормы, от-
крыть новые измерения существования правовой нормы, либо, наобо-
рот, сузить пределы применения правовой нормы, правового правила


                               - 28 -


до исключения. Усваивая правовые положения, правоприменитель
постоянно сопоставляет их с имеющимися у него представлениями. В
этой связи правовое варьирование в виде сужения или расширения,
совершенно недопустимое с точки зрения правовой нормы, жестких
рамок закона, имеет для правоприменителя субъективное обоснование.
       При этом правоприменитель в процессе переструктурирования
субъективных представлений, формирования убеждений своего внут-
реннего пространства или принимает это новое для него правовое по-
ложение как новое понимание, или отвергает его как несоотносимое с
его субъективными представлениями, установками, мировоззренче-
ской позицией. В рассматриваемом аспекте неясность, неопределен-
ность и неоднозначность формулировок заключается в том, что интер-
претатор, понимая значения слов, не понимает смысл слов, семантику
текста, правовую идею закона, то есть когда положения закона вос-
принимаются правоприменителем, но не понимаются, не осознаются,
не соответствуют его представлениям, речемыслительному опыту.
       Ввиду того, что при понимании текста соприкасаются разные
субъективные миры, уровни знаний адресанта и адресата, исход тол-
кования зависит от того, как автор с учетом правовой идеи, коммуни-
кативной задачи и понимания адресата (целевой коммуникативной
аудитории) построит свой текст. В большей степени, чем другие пись-
менные тексты, закон ориентирован на воспроизведение, калькирова-
ние адресатом (адресатами) выражаемой в тексте позиции. Это требует
от создателя закона основательного обдумывания содержания текста,
его планирования, четкой логики изложения (последовательности,
связности и законченности элементов), а также строгости юридико-
технического и редакционного оформления. Требования ясности, по-
нятности, определенности и однозначности, предъявляемые к форму-
лировкам правовых положений (которые не следует путать с просто-
той изложения и доступностью для понимания широкого, специально
не подготовленного круга лиц), не оставляют никакой возможности
для избыточности, иного, по сравнению с заданным законодателем,
толкования.




                               - 29 -



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика