Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Текст как единица филологической интерпретации: Сборник статей II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием (г. Куйбышев, 20 апреля 2012 г.)

Голосов: 1

В предлагаемом читателю сборнике представлены статьи участников II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием "Текст как единица филологической интерпретации", организованной кафедрой русского языка и методики преподавания Куйбышевского филиала Новосибирского государственного педагогического университета (КФ НГПУ). В данный сборник включены статьи филологов из России, Беларуси, Молдовы, Украины, Индонезии и Китая. В публикуемых материалах рассматриваются различные подходы к интерпретации текста, приёмы и методы изучения текстов разных жанров, особенности работы с текстом в вузе и школе. В статьях поднимаются проблемы лингвистического и литературоведческого анализа языкового материала. Тематика статей весьма разнообразна, исследования ведутся на различных языковых уровнях и с использованием разнообразных источников и материалов. Это обусловило трудность организации издания в соответствии с тематикой статей и предопределило расположение статей в алфавитном порядке фамилий авторов. Сборник предназначен преподавателям вузов, учителям школ, аспирантам, студентам и тем, кто интересуется проблемами филологии.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    «вызванный общественной необходимостью процесс и результат пе-
редачи информации (содержания), выраженных в письменном или
устном тексте на одном языке, посредством эквивалентного (адек-
ватного) текста на другом языке» [Виноградов 2001: 14].
      Под эквивалентностью (адекватностью) в теории перевода по-
нимают сохранение относительного равенства содержательной,
смысловой, семантической, стилистической и функционально-
коммуникативной информации, содержащейся в оригинале и перево-
де. Следует особо подчеркнуть, что эквивалентность оригинала и пе-
ревода – это прежде всего общность понимания содержащейся в тек-
сте информации, включая и ту, которая воздействует не только на ра-
зум, но и на чувства реципиента и которая не только эксплицитно вы-
ражена в тексте, но и имплицитно отнесена к подтексту. Эквивалент-
ность перевода зависит также от ситуации порождения текста ориги-
нала и его воспроизведения в языке перевода. Критерии оценки пере-
вода как результата переводческой деятельности очевидны из опреде-
ления перевода как процесса. Так, А.В. Федоров выделяет в качестве
основополагающего критерий сохранения национального и историче-
ского колорита, позволяющего отобразить национальное своеобразие
подлинника, его связь со средой, в которой он был создан. Главным в
переводе является передача смысловой информации текста. Все
остальные ее виды и характеристики, функциональные, стилистиче-
ские (эмоциональные), стилевые и т.п., не могут быть переданы без
воспроизведения смысловой информации, так как все остальное со-
держание компонентов сообщения наслаивается на смысловую ин-
формацию, извлекается из нее, подсказывается ею, трансформируется
в образные ассоциации [Виноградов 2001: 19].
      По словам Н.Б. Мечковской, 6-7 % слов безэквивалентны; в си-
лу фоновых различий «не до конца» переводимо большинство слов;
идиоматична (непереводима) вся фразеология; заимствованное слово
также обычно не вполне эквивалентно по значению своему прототипу
в языке-источнике; общие заимствования в разных языках всегда ока-
зываются в той или иной мере «ложными друзьями переводчика». Вот
почему полное овладение языком немыслимо без усвоения культуры
народа.
      С.С. Аверинцев заметил, что в любом языке все лучшие слова
непереводимы. Таких «лучших» слов большинство, потому что каждое
слово приносит в сегодняшнее употребление память о вчерашнем:
свои контексты и обстоятельства, свою историю [Мечковская 2000:
55].



                               - 120 -


                                  Литература
    Верещагин, Е.М. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании
русского языка как иностранного [Текст] / Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров. –
М.: Русский язык, 1990. – 246 с.
    Виноградов, В.С. Введение в переводоведение: Общие и лексические во-
просы [Текст] / В.С. Виноградов. – М.: ИОСО РАО, 2001. – 223 с.
    Влахов, С.И. Непереводимое в переводе [Текст] / С.И. Влахов,
С.П. Флорин. – 2-изд., испр., и доп.. – М.: Р.Валент, 2006. – 448 с.
    Мечковская, Н.Б. Социальная лингвистика [Текст] / Н.Б. Мечковская. –
М. Аспект Пресс, 2000. – 207 с.



   КОСТРИКИНА А.П.               Художественный образ и пейзаж

   Аннотация. В статье дан лингвопоэтический анализ процесса осмысле-
ния художником слова реальной действительности. Внутренней формой ху-
дожественного образа в тексте является персонаж как символ человека,
способного воспринимать красоту природы как поэзию жизни.
   Ключевые слова: внутренний человек, зрительный фрейм, идиллия, кэмп,
психологический параллелизм, семантико-метафорическое поле, символ, хро-
нотоп-антипод.
   Сведения об авторе: Кострикина Анна Павловна, кандидат филологиче-
ских наук, профессор кафедры русского языка и методики преподавания Куй-
бышевского филиала Новосибирского государственного педагогического уни-
верситета.
      Одним из основных понятий лингвопоэтики является художе-
ственный образ как процесс понимания, осмысливания художником
слова реальной действительности. Любой образ – это «внешний мир,
попавший в фокус сознания автора, ставший его раздражителем и…
превращенный в идеальную форму его содержания. Вне образов нет
ни отражения действительности, ни познания, ни творчества» [Скиба,
Чернец 1999: 209–210].
      Художественный образ несет в себе важное, существенное,
обобщающее начало, воплотившее в слове типичные черты своего
времени.
      Внутренней формой художественного образа, его конкретной
реализацией в художественном тексте является персонаж, с помощью
которого автор предлагает читателю наглядно ощутить закономерно-
сти действительности и человеческой деятельности. «Литературный
персонаж – носитель конструктивной роли в произведении, автоном-
ный и олицетворенный в представлении воображения… вовлеченный


                                   - 121 -


в действие… или только эпизодически указанный…» [Вершинина,
Волкова, Илюшин 2005: 247). Обладая определенными индивидуаль-
ными чертами, персонаж всегда несет в себе ту или иную идею, тот
или иной мотив художественного образа как олицетворенную форму
типичного общественного бытия. Сущность персонажа есть не только
то, «как он действует, но и то, что он переживает», т.е. то, «что обра-
щено не к нашему рассудку, а к нашему воображению и чувству» [То-
машевский 1996: 40].
       Способы раскрытия сущности художественного образа-
персонажа многообразны. Одним из них является пейзаж, то есть сло-
весное изображение природы или общего вида какой-нибудь местно-
сти в художественном тексте. В пейзаже персонаж обнаруживает свое
национальное сознание, рисует свое субъективное представление о
мире, свой опыт восприятия и интерпретации действительности, рас-
крывает свои социальные особенности, свой менталитет, внутреннее
состояние своей души, личностные особенности своего характера, где
осуществляется переход от реальной действительности к образно-
философским обобщениям. Следовательно, в художественном тексте
как «единице эстетической коммуникации» пейзаж всегда является
антропоцентрическим, обнаруживающим важнейшие черты человека
не только в рациональном, но и в более широком, эмоциональном,
смысле. Создание эвокативного персонажа – это создание эстетическо-
го образа, «который должен вызывать в нас определенное отношение к
миру, указать нам на общее, существенное, призвать нас к чему-то,
потрясти нас или укрепить в чем-то и тем самым изменить наше отно-
шение к миру» [Шленштедт 1978: 212].
       Пронизывание пейзажа антропологизмом, участие пейзажа в
построении художественного образа-персонажа очень отчетливо про-
является в романе И.А. Гончарова «Обломов», привлекающем в насто-
ящее время все большее внимание читателей своей еще далеко не рас-
крытой глубиной интерпретации.
       Гончаров жил и творил главным образом «в сфере зрительных
впечатлений… Интенсивность зрительных впечатлений, по собствен-
ным признаниям, доходила у него до художественных галлюцинаций.
Вот отчего в романе описание преобладает у него над повествованием,
краски над звуками» [Анненский 1999: 650].
       Илья Ильич Обломов рассматривается нами не столько как дей-
ствующий, сколько как «думающий, чувствующий, оценивающий
окружающий мир и себя самого» персонаж [Красовский, Леденев
1998: 710]. Служба «своей центростремительной силой отняла у него
любимый и родной угол, бросила куда-то на Гороховую и взамен


                                - 122 -


предоставила разговоры о производствах и орденах; на службу Обло-
мов раньше смотрел с наивными ожиданиями, потом робко, наконец,
равнодушно. Не прельщаясь ни фортуной, ни карьерой, он залег в бер-
логу бездеятельности, полагая, что “жить иначе – грех”» [Анненский
1996: 656]. Столичный шум раздражал Обломова, как раздражал и вид
Гороховой улицы из окон снятой квартиры. Вот почему стекла окон с
давних пор не мыты, покрыты пылью и грязью. Зги божией не видно,
да и шторы спущены всегда… плотно заперты все двери. Однако, бу-
дучи человеком с определенными учеными устремлениями, он чув-
ствовал в себе что-то хорошее, светлое, что позволило бы ему ринуть-
ся на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли, но
медленный и ленивый поток его мыслей постоянно останавливал один
и тот же сон о счастливом, беззаботном, сытном детстве, опоэтизиро-
ванном бесконечной материнской любовью и сказочным воображени-
ем, полным ласки и доброты.
       Настоящая жизнь его проходит спокойно: либо во сне, либо в
мечтах о своей милой барской усадьбе – благословенной спокойной
Обломовке, далекой от городской жизни, от всего мира, полной лени и
тишины, лишенной пошлости, зависти и карьеризма. Неслучайно сон
Обломова открывается пейзажными хронотопами-антиподами. Ланд-
шафтное деромантизированное описание чуждой, экзотической необо-
зримо-мрачной морской стихии как «обреченного на муку чудовища»
с пронзительными, зловещими голосами, взгляд высоких устрашаю-
щих гор и бездонных пропастей не рождают у жителей родного края
Обломова отрадного чувства в душе… и держат в страхе и тоске за
жизнь. И небо там… кажется таким далеким и недосягаемым, как
будто оно отступилось от людей,… ничтожен и голос человека, и
сам человек так мал, слаб, так незаметно исчезает в мелких подроб-
ностях широкой картины! Невольно создается объективная картина
неосуществимости человеческих желаний: соразмерная человеку, она
«безмерно превосходит его своей громадностью – она вещает о при-
сутствии в мире сверхчеловеческой мысли» [Эпштейн 2007: 23].
       Не то родная Обломовка, изображение пейзажа которой являет-
ся подчеркнуто живописным, заземленным, рассчитанным на отрадное
зрительное впечатление и выдержанным в эмоционально-лирическом
тоне: небо там распростерлось так невысоко над головой, как роди-
тельская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок
от всяких невзгод… Горы там как будто только модели тех страш-
ных где-то воздвигнутых гор, которые ужасают воображение. Это
ряд отлогих холмов, с которых приятно кататься, резвясь, на спине
или, сидя на них, смотреть в раздумье на заходящее солнце… Весь


                               - 123 -


уголок верст на пятнадцать или на двадцать вокруг представляет
ряд живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные
и отлогие берега светлой речки, подбирающийся с холма к воде мелкий
кустарник, искривленный овраг с ручьем на дне и березовая роща – все
как будто было нарочно прибрано одно к одному и мастерски нарисо-
вано… Правильно и невозмутимо совершается там годовой круг...
Как все тихо, все сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих
этот уголок!
       Два неравноценных по сути и по объему пейзажных зрительных
фрейма помогают читателю понять причину разных запросов людей на
тропе их жизненного пути. В далекой от Обломовки Земле грандиоз-
ные и угрюмые моря, острые скалы и пропасти, дремучие леса пугают
взор и требуют от человека затраты огромных физических и нрав-
ственных сил для их преодоления или выживания в них. Зачем все это,
дикое и грандиозное, если есть мирный уголок, в котором можно
жить покойно и долго, до желтизны волос и до смерти? Здесь пейзаж
приобретает уже национальные, местные черты и в то же время явля-
ется частью образа мира, в который вписан образ человека, представ-
ленного во сне, в воспоминаниях, в мечтах и реже – в реальности. Уже
в детстве ум Илюши наблюдает все совершающиеся перед ним явле-
ния; они западают глубоко в душу его, потом растут и зреют вместе
с ним: Утро великолепное; в воздухе прохладно; солнце еще не вы-
соко. От дома, от деревьев, и от голубятни, и от галереи – от всего
далеко побежали длинные тени. В саду и на дворе образовались
прохладные уголки, манящие к задумчивости и ко сну. Только вдали
поле с рожью точно горит огнем, да речка так блестит и сверкает
на солнце, что глазам больно… Цвет огня в далеком пространстве
поля пугает ребенка, уводит в прохладную, склоняющую к расслаб-
ленности тень.
       Будучи преданным поэзии своей родной усадьбы как фламанд-
ского олицетворения богатого на как-нибудь менталитета русского
человека, Илья Ильич, несмотря на лень и самолюбование, несмотря
на некоторые комические моменты своей жизни, заслужил любовь и
симпатии читателя, особенно в наше время, когда людям так не хвата-
ет доброты, искренности, душевности, внимания к ближнему.
       Глубокое восхищение у читателя вызывает психологизм внут-
реннего мира Обломова. Илью Ильича можно назвать «внутренним
человеком», несущим в себе «способности любви к Богу, помощи
ближнему, способности ощущать вину, стыд, сострадать, чувствовать
красоту» [Барышков 2001: 19].



                               - 124 -


       Основное занятие взрослого Обломова в маленьком замкнутом
уголке жизни на Гороховой, в тепличной атмосфере, без свежей
струи наружного воздуха, – лежанье на диване с утра до вечера либо в
состоянии пробужденья, либо в предсонном состоянии, либо во сне…
Моментами он ложился на спину, закладывал обе руки под голову и
занимался медитациями. Он «разрабатывал» план имения, поскольку
его увлекали реальные мысли о сельской жизни на лоне природы, о
постройке деревенского дома, что связано с идиллическими, приобре-
тенными в детстве, представлениями о том, как он сидит в летний
вечер на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца
навесом деревьев,... задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за
деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют поля, солнце
опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало,
пруд; с полей восходит пар…
       Пейзаж в восприятии Обломова обнаруживает в этом внешне
особо не примечательном барине философа и поэта, способного тво-
рить картину природы в ее первоначальной свежести, в ярких, живых,
идеальных красках и чувствовать мирное, безмятежно-счастливое со-
стояние своей души: гармонический румянец счастья, смутное жела-
ние любви, своего дома, жены и детей. Над идиллическим пейзажем
можно слегка иронизировать. «В нем есть та умильность, однознач-
ность восторженного восприятия, которая легко отстраняется, фикси-
руется извне» [Эпштейн 2007: 146]: – Ах! – горестно вслух вздохнул
Илья Ильич. – Когда же в поля, в родные рощи? – думал он. – Ле-
жать бы теперь под деревом да глядеть сквозь ветки на солнышко
и считать, сколько птичек пребывает на ветках…
       Все, что происходит в природе, воспринимается и созерцается
Обломовым изнутри, рельефно, душевно, хрустально, тихо, с любо-
вью: Река бежит весело, шаля и играя; она то разольется в широ-
кий пруд, то стремится быстрой нитью, или присмиреет, будто
задумавшись, и чуть-чуть ползет по камешкам, выпуская из себя
по сторонам резвые ручьи, под журчанье которых сладко дремлет-
ся в звукокрасках тишины.
       Природа, как самая широкая диорама человеческой жизни, оду-
хотворяясь, тоже любит всех обитателей трех деревенек, тепло и ра-
достно сливаясь с ними, проникая в них своей лучезарной синестези-
ей: солнце светит им с ясной улыбкой любви, звезды приветливо и
дружески мигают им с небес, луна смотрит на них добродушно,
свежий ветер приносит чистый воздух, глубокая тишина и мир
лежат на полянах, только перепела услаждают слух пением…



                               - 125 -


       Ритмы спокойного состояния Ильи Ильича чаще всего уподоб-
ляются ритмам жизни тихой природы: тишина в природе и доме бы-
ла идеальная; ни стуку карет, ни хлопанья дверей; в передней на
часах мерно постукивал маятник да пели канарейки; но это не
нарушает тишины, а п р и д а е т е й т о л ь к о н е к о т о р ы й
оттенок жизни.
       «Норма жизни», которой Обломов доискивался с громкими
вздохами на диване и даже при редких выходах на улицу, связана с
таким существованием, которое текло бы тихо, день за днем, капля
по капле, в немом созерцании природы и тихих, едва ползущих явлениях
семейной, мирно-хлопотливой жизни. Ему не хотелось воображать
её широкой, шумно несущейся рекой, с кипучими волнами, как вооб-
ражал ее Штольц. Труд Илья Ильич сносил как наказание, как непри-
ятную случайность, хотя и пытался, но безуспешно, избрать скром-
ную трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую ко-
лею… и идти вперед. И так всю жизнь! Прощай, поэтический иде-
ал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя,
трескотня, жар, шум… Когда же пожить? Жизнь человека труда
он уподобляет бессмысленной работе, мелкой возне муравьев в приро-
де. Они так хлопотливо и суетливо сталкиваются, разбегаются,
торопятся, все равно как посмотреть с высоты на какой-нибудь
людской рынок: те же кучки, та же толкотня, так же гомозится
народ. Где был случай, Обломов избавлялся от труда, находя это
возможным и должным. Столкновение ума и сердца, рассудка и чув-
ства создает дисгармоничность его существования, его трагизм: «ду-
шой он целомудренный юноша, а в привычках старик» [Анненский
1999: 658].
       Связь восприятия абсолютной красоты природы с красотой че-
ловеческих чувств Обломова объясняется его способностью видеть
окружающий мир как кэмп, т.е. как эстетический феномен с его не
только обычными, но и яркими иносказательными словами. Прежде
всего это связано с прочными семейными традициями обитателей
усадьбы, где поэтические мечты о женщине-жене – наподобие пре-
красной сказочной Милитрисы Кирибитьевны – непременно вызывают
трогательные ассоциации с ясными днями, ясными лицами маленькой
колонии добрых соседей и приятелей вокруг, без чего у Ильи Ильича
невозможны в будущем истинная полнота счастья и любовь: – Ну вот
встал бы утром, – начал Обломов, подложив руки под затылок, и по
лицу разлилось выражение покоя: он мысленно был уже в деревне. –
Погода прекрасная, небо синее-пресинее, ни одного облачка, – гово-
рил он… – В ожидании, пока проснется жена, я надел бы шлафрок


                               - 126 -


и походил по саду подышать утренними испарениями; там уж
нашел бы я садовника, поливали бы вместе цветы, постригали ку-
сты, деревья. Я составляю букет для жены… Потом, надев про-
сторный сюртук, обняв жену за талью, углубиться с ней в беско-
нечную темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча или думать
вслух, мечтать, считать минуты счастья как биение пульса; слу-
шать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочув-
ствия…и незаметно выйти к речке, к полю… Река чуть плещет;
колосья волнуются от ветерка,…сесть в лодку, жена правит, едва
поднимая вёсла… – жизнь есть поэзия, – говорил Обломов Штольцу,
упиваясь идеалом нарисованного счастья: будет вечное лето, вечное
веселье, сладкая еда да сладкая лень.
       Сезонно-временной фрейм лето у Ильи Ильича олицетворяет
любовь, ибо он связан с лесом, парком, прогулками с любимой и зву-
ковой палитрой ее Casta diva, со свежим воздухом, напоенным «не
лимоном и не лавром, а просто запахом полыни, сосны и черемухи»,
с ясными днями, со слегка жгучими, но не палящими лучами солнца
и безоблачным небом почти в течение трех месяцев.
       В период летней влюбленности он весел, напевает… Вот он
сидит у окна своей дачи, подле него лежит букет цветов. Он что-
то проворно дописывает, а сам беспрестанно поглядывает через
кусты на дорожку, затем выбежал в калитку, подал руку какой-то
прекрасной женщине и исчез с ней в лесу, в тени огромных елей…
       Поэтически впитывая в себя живописную картину природы,
Обломов полностью растворяется в ее замкнутом чудесном микроми-
ре, что создает психологический параллелизм природы и человеческих
чувств.
       Встреча с Ольгой, от слов, от сильного, свежего, серебристого
девического голоса которой билось сердце, дрожали нервы, глаза ис-
крились и заплывали слезами, заставили Илью Ильича не спать всю
ночь; грустный, задумчивый, проходил он взад и вперед по комнате;
на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, бог знает что чув-
ствуя, о чем думая… «Она любит меня… Она обо мне мечтает»…
В нем заиграла пейзажно-метафорическая гордость, засияла жизнь,
ее волшебная даль, все краски и лучи, которых еще недавно не было.
Он уже видел себя за границей с ней, в Швейцарии на озерах, в Ита-
лии, ходит в развалинах Рима… потом теряется в толпе Парижа,
Лондона, потом… потом в своем земном раю – в Обломовке… И он
чувствует жизнь, ее тихое теченье, ее сладкие струи, плесканье…
Он впадает в раздумье от удовлетворенных желаний, от полноты
счастья…


                               - 127 -


       В зависимости от того, наполнялось ли его время присутствием
Ольги или протекало без нее, его возвышенное поэтическое состояние,
как в природе, могло мгновенно уступить место депрессии. Это ярко
иллюстрируется, например, лексической антитезой двух пейзажных
фреймов, возникших в сознании Обломова, – напевных красок тиши-
ны и раздражающего стука холодного дождя: нет красоты любви – нет
и красоты природы. Часто случается заснуть летом в тихий, без-
облачный вечер, с мерцающими звездами, и думать, как завтра бу-
дет хорошо поле при утренних светлых красках! Как весело углу-
биться в чащу леса и прятаться от жара!.. И вдруг просыпаешься
от стука дождя, от серых печальных облаков; холодно; сыро…
теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ
и был или исполнен радужного сиянья, или бесцветен и сумрачен.
       Влюбившись, этот нежный, кроткий, честный душой человек
ищет в Ольге подобной же нежности, сочувствия и поэзии, но не нахо-
дит. Сравнение обозначенных в одной лексико-семантической группе
таких пейзажных символических эмотивных сем, как ветка сирени и
белые ландыши, предсказывают невозможность взаимного чувства,
где обнаруживается педантичность характера Ольги и мягкость души
Ильи Ильича: Она… сорвала ветку сирени и нюхала ее, закрыв лицо и
нос. – Понюхайте, как хорошо пахнет! – сказала она и закрыла нос и
ему. – А вот ландыши! Постойте-ка я нарву, – говорил он, нагибаясь
к траве, – те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А
сирень все около домов растет; ветки так и лезут в окна, запах
приторный… Несколько позже он набрел на ландыши, которые
уронила Ольга, на ветку сирени, которую она сорвала и с досадой
бросила.
       Символичным в романе является и постоянное вкрапление в
зрительное восприятие Обломова суггестивного образа заходящего
солнца, солнечного заката, когда перестают загораться утренние и
дневные мысли, зажигать кровь, заставлять с блистающими глазами
привставать на постели со стремлением совершить подвиг: Обломов
тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный
взгляд в едва светящееся окно, с грустью провожает глазами солнце,
великолепно садящееся за чей-то четырехэтажный дом и напоми-
нающее Илье Ильичу о своем постепенном угасании, о недалеком за-
кате своей жизни. Сколько раз он провожал так солнечный закат!
       Грусть, боязнь и тревога вошли в него с детства, когда солнце с
наступлением вечера опускалось за лес рядом с усадьбой; оно бросало
несколько чуть-чуть теплых лучей, которые прорезывались огнен-
ной полосой через весь лес, ярко обливая золотом верхушки сосен.


                                - 128 -


Потом лучи гасли один за другим… Предметы теряли свою форму;
всё сливалось сначала в серую, потом в темную массу... Станови-
лось все темнее и темнее. Деревья сгруппировались в каких-то чу-
довищ; в лесу стало страшно… Настали минуты всеобщей, тор-
жественной тишины природы… когда в сердце живее вспыхивает
страсть или больнее ноет тоска…
        В образном описании отвергнутой жизнелюбивой сирени, блед-
ного грустного заходящего солнца, светлых ландышей, рано расцве-
тающих и быстро увядающих, но все же прекрасных, скрыт намек на
судьбу Обломова, столь рано перешедшего из вялой реальной жизни в
виртуальный сон.
        Любовь Ильи Ильича тревожно увядает унылой осенью вместе с
элегическим угасанием зеленого мира: в конце августа пошли дожди,
и на дачах задымились трубы… и, наконец, мало-помалу дачи опу-
стели. Оставаться на даче одному, когда опустели парк и роща,
когда закрылись ставни окон Ольги, казалось ему решительно невоз-
можно… Он прошелся по пустым комнатам дачи, обошел парк, сошел
с горы, и сердце теснила ему грусть: «Боже! С и р е н и поблекли, –
думал он, глядя на висящие сирени, – в ч е р а поблекло, п и с ь м о
тоже поблекло, и э т о т м и г , лучший в моей жизни, когда
женщина в первый раз сказала мне, как голос с неба, что есть во
мне хорошего, и о н п о б л ё к !.. Что ж это такое?.. И л ю б о в ь
тоже… л ю б о в ь ?.. Что ж будет завтра? – тревожно спросил он
себя и задумчиво, лениво пошел домой… Осенние вечера городе не
походили на длинные, светлые дни и вечера летом в парке и роще…
И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто останови-
лась...
        Осенний пейзаж приобретает в романе сравнительно-
метафорический характер, когда в душе Ильи Ильича мелькает парал-
лель между живым и ясным представлением о человеческой судьбе и
собственной его жизни, когда в голове просыпались, один за другим,
и беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробужденные вне-
запным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные
вопросы. А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто,
как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало… или лежит оно, как
золото в недрах горы… И уж не выбраться ему, кажется, из глуши
и дичи на прямую тропинку. Лес кругом его и в душе его все чаще и
темнее; тропинка зарастает более и более… он не переходит от
одного события к другому, а перебрасывается ими, как с волны на
волну; он не в силах одному противопоставить упругость воли или
увлечься разумно вслед за другим… Потом он задумывался, задумы-


                               - 129 -



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика