Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Межкультурные взаимодействия в полиэтничном пространстве пограничного региона: Сборник материалов международной научной конференции

Голосов: 0

Сборник статей содержит материалы научной конференции, состоявшейся 10-12 октября 2005 г. в Институте языка, литературы и истории Карельского научного центра РАН. Участникам конференции было предложено рассмотреть пограничье как географическое и историко-культурное пространство, осмыслить феномены границ, контактных зон, ареалов взаимодействия людей и идей в социально-демографическом, национальном, религиозном, этнолингвистическом контексте, а также путем обращения к фольклорной и литературной традиции - результату взаимовлияния прибалтийско-финской и славянской культуры. В конференции приняли участие известные ученые и начинающие исследователи академических и университетских центров, институтов и музеев России, Финляндии, Эстонии.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
                  Российская академия наук
              Карельский научный центр
         Институт языка, литературы и истории




МЕЖКУЛЬТУРНЫЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
 В ПОЛИЭТНИЧНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
        ПОГРАНИЧНОГО РЕГИОНА

     Материалы международной научной конференции,
посвященной 75-летию Института языка, литературы и истории
             Карельского научного центра РАН




                      Петрозаводск
                          2005

                                                             1


ББК 6/8
УДК 3 + 7/9 (470.22)

   Межкультурные взаимодействия в полиэтничном пространстве погра-
ничного региона: Сборник материалов международной научной конференции.
Петрозаводск, 2005. 416 с.
   Сборник статей содержит материалы научной конференции, состоявшейся
10–12 октября 2005 г. в Институте языка, литературы и истории Карельского науч-
ного центра РАН. Участникам конференции было предложено рассмотреть погра-
ничье как географическое и историко-культурное пространство, осмыслить фено-
мены границ, контактных зон, ареалов взаимодействия людей и идей в социально-
демографическом, национальном, религиозном, этнолингвистическом контексте, а
также путем обращения к фольклорной и литературной традиции – результату взаи-
мовлияния прибалтийско-финской и славянской культуры. В конференции приняли
участие известные ученые и начинающие исследователи академических и универ-
ситетских центров, институтов и музеев России, Финляндии, Эстонии.

Составитель О. П. Илюха
Секретарь издания А. Е. Беликова


               Материалы печатаются в авторской редакции


     Конференция состоялась при поддержке РГНФ (грант 05-01-14022г),
         программы Президиума РАН «Поддержка молодых ученых»,
        Государственного комитета по делам национальной политики
                           Республики Карелия


    Сборник публикуется при поддержке РГНФ (грант 05-01-14022г)




ISBN 5-9274-0188-0




                     © Институт языка, литературы и истории КарНЦ РАН, 2005


2


                                                       © А. К. Байбурин
                                                      Санкт-Петербург

               Несколько замечаний о резистентности,
                 заимствованиях и взаимовлияниях

   Исследование контактных зон является сейчас одной из самых попу-
лярных тем. В последнее время «пограничной» проблематике было по-
священо несколько конференций (Саратов, Харьков), вышло множество
работ, среди которых хотелось бы назвать книгу «Граница и люди. Вос-
поминания переселенцев Приладожской Карелии и Карельского Пере-
шейка», выпущенную недавно Карельским институтом университета
Йоэнсуу и Европейским университетом в Санкт-Петербурге (СПб, 2005).
   Характер исследований пограничья в последнее время существенно
изменился. Если раньше речь шла главным образом о типологии контак-
тов, о различного рода взаимовлияниях разных культурных традиций, то
сейчас чаще рассматриваются вопросы идентичности пограничного насе-
ления, способы презентации локальных вариантов различного рода цен-
ностных установок и подобные. Однако и прежние сюжеты остаются ак-
туальными. Коснемся известных исследовательских схем, которые ис-
пользуются при рассмотрении контактов русского населения со своими
ближайшими соседями. При этом нас будет интересовать в основном ха-
рактер научного и околонаучного дискурса, ориентированного на пробле-
матику межкультурных контактов.
   Хорошо известно, что пограничье и контактные зоны – сферы повы-
шенной политической и идеологической заинтересованности. Взаимодей-
ствие «своего» и «чужого» всегда приводит к исключительно мифогенной
ситуации. Это касается и науки. Сейчас становится ясно, что многие науч-
ные концепты, точнее, те понятия, которые до сих активно используются в
языке научного описания (прежде всего такие, как народ, культура,
традиция и др.), сформировались во многом под влиянием политических и
идеологических установок1. Политическая подкладка исследовательских
тем, связанных с контактными зонами, стала причиной возникновения тео-
ретических конструкций, которые по своему характеру близки к категории

                                                                       3


околонаучных мифов. Применительно к проблематике контактов русской
культуры с иноэтничными культурными традициями речь может идти о
двух распространенных сюжетах пограничной метамифологии. Рассматри-
ваемые концепции являются примерами исследовательских построений,
которые ранжируют пограничную ситуацию с диаметрально противопо-
ложных позиций.
   Концепция первая: русская культура обладает резистентностью (то
есть своего рода иммунитетом, невосприимчивостью) по отношению к
своим непосредственным соседям. Другими словами, предполагается, что
контакты русских со своими соседями носили односторонний характер:
русская культура выступала если не исключительно, то преимущественно
в качестве донора. Влияние иноэтничных культур на русскую было ми-
нимальным (если вообще допускалось). В 1929 г. Д. К. Зеленин пытался
доказать, что финно-угорские народы не оказали никакого влияния на
русскую культуру2. Но широко известной концепция резистентности рус-
ской культуры стала после того, как она была сформулирована Д. С. Ли-
хачевым в книге «Поэтика древнерусской литературы» (Л., 1967). Следу-
ет иметь в виду, что Д. С. Лихачев формулировал концепцию резистент-
ности в контексте изучения древнерусской литературы по отношению к
азиатским традициям. Он писал: «…прежде всего обращает на себя вни-
мание полное отсутствие переводов с азиатских языков. Древняя Русь
знала переводы с греческого, с латинского, с древнееврейского, знала пе-
реводы, созданные в Болгарии, Македонии и Сербии, знала переводы с
чешского, немецкого, польского, но не знала ни одного перевода с турец-
кого, татарского, языков Средней Азии или Кавказа». И далее: «Как это
ни странно, восточные сюжеты проникали к нам через западные границы
Руси, от западноевропейских народов» (с. 12). Действительно, в письмен-
ной традиции дело обстояло именно таким образом, но мы практически
ничего не знаем о сюжетах, передававшихся устным путем.
   Затем Д. С. Лихачев выходит за рамки собственно литературных свя-
зей и формулирует более общий взгляд на специфику отношений русской
культуры к азиатским традициям. Он пишет: «Это несомненно находится
в связи с особой резистентностью древней Руси по отношению к Азии.
Обращу внимание на следующий факт. В отличие от других стран Вос-
точной Европы в России не было „потурченцев“, „помаков“ – целых
групп или районов населения, перешедших в магометанство. До сих пор
в Болгарии, в Македонии, в Сербии, в Боснии, в Хорватии есть местно-
сти, населенные магометанами из славян. В этих странах сохранились па-
мятники славянской письменности на арабском алфавите. В России, на-
против, неизвестно ни одной русской рукописи, написанной восточным

4


шрифтом. В магометанство переходили только отдельные пленники за
пределами страны, но случаев перехода в магометанство целых селений
или целых районов страны Россия, единственная из славянских стран, не-
смотря на существование татаро-монгольского ига в течение двух с поло-
виной веков, не знала» (с. 13). Отсюда следует вывод, ставящий под со-
мнение еще один широко распространенный миф о том, что Россия явля-
лась своего рода мостом между Европой и Азией. «Это значит подменять
географическими представлениями отсутствие точных представлений по
древнерусской литературе» (там же).
   Нет оснований ставить под сомнение те выводы Д. С. Лихачева, кото-
рые касаются древнерусской литературы. Но их распространение на дру-
гие сферы культуры не кажутся бесспорными. Можно согласиться с мне-
нием Дмитрия Сергеевича о том, что «не обнаружены сколько-нибудь за-
метные влияния азиатских стран в русском изобразительном искусстве и
архитектуре» (с. 11). Но и сводить восточное влияние лишь к некоторым
следам в орнаментальных мотивах (там же) тоже, видимо, не вполне
справедливо.
   Как и во многих подобных случаях, надежность выводов зависит, во-
первых, от наличия материалов, достаточных для этих выводов, во-вто-
рых, от масштаба сопоставления и, в-третьих, от того, о каких сферах
культуры идет речь. Концепция особой резистентности русской культуры
явно не срабатывает, если мы обратимся, например, к тюркским языко-
вым влияниям. Лексические заимствования из тюркских языков именно в
древнерусский период обильны и разнообразны (примерно такая же кар-
тина обнаруживается при исследовании пищи, одежды и других сфер
культуры).
   Показательно, что идея резистентности русской культуры в научных
кругах была встречена весьма сдержанно, несмотря на авторитет
Д. С. Лихачева. Во всяком случае, она не получила широкого распро-
странения. Зато в околонаучных кругах она приобрела статус концеп-
ции, доказывающей самодостаточность русской культуры и ее исклю-
чительность. Теперь она уже ориентирована не только на Восток, но и
на Запад. В качестве примера приведу отрывок из текста, размещенного
в Интернете: «Самобытность и извечная невосприимчивость русских
людей ко всяким там губительным для христианских душ западным
веяниям (выделено мной. – А. Б.) всегда поражала и будет удивлять и
впредь все остальные народы мира»3. Думаю, что Д. С. Лихачев рассчи-
тывал на другой эффект.
   Концепция вторая: русская культура состоит из сплошных за-
имствований. В отличие от концепции резистентности, она не имеет

                                                                     5


определенного авторства, да и называть ее концепцией можно лишь
с большой долей условности 4. Строго говоря, эта точка зрения не
могла не возникнуть в ситуации существования идеи резистентно-
сти. Скепсис по поводу русской уникальности может принимать и
такие формы, причем речь идет не о каком-то внешнем конструкте,
а о вполне внутренней точке зрения. Разумеется, как и всякое око-
лонаучное построение, эта позиция тоже имеет под собой некоторые
основания. Действительно, в русской истории были периоды, когда
приток заимствований был особенно интенсивным. В этом смысле
показательным является, например, XVIII в., в течение которого
русская культура энергично впитывала западные ценности в самом
широком диапазоне. Но затем она не только «берет», но и «отдает».
Литература XIX в. являет собой хороший тому пример.
    Обе концепции апеллируют к такому глобальному конструкту, как
русская культура. Собственно только при таком масштабе обе точки
зрения находят какие-то подтверждения. Как только меняется масштаб и
речь заходит о конкретных локальных процессах в конкретном пограни-
чье и в конкретное время, так обе эти концепции оказываются невостре-
бованными. Но на этом уровне, в свою очередь, появляются концепты,
которые, как мне представляется, не проясняют, а, скорее, затушевывают
реальную картину.
    Если мы обратимся к работам, посвященным конкретным культур-
ным процессам в пограничье и, более широко, – в контактных зонах, то
увидим, что, пожалуй, наиболее частотными понятиями для их описания
будут такие, как взаимовлияния или взаимосвязи. Эти концепты обыч-
но никак не определяются (вроде бы и так понятно, о чем идет речь), но
то, каким образом они используются, не может не привести к мысли, что
немалую роль играет их политкорректность. Даже в тех случаях, когда
описываются односторонние импульсы, речь идет о взаимовлиянии.
Строго говоря, такое описание вполне справедливо, поскольку даже од-
ностороннее влияние ведет к изменению конфигурации обеих контакти-
рующих систем, но подобного рода рефлексии существуют исключитель-
но на теоретическом уровне и эмпирически никак не верифицируются.
На практике использование подобных концептов может объясняться
только тем, что «так традиционно принято» описывать процессы в кон-
тактных зонах, или предполагается, что всегда можно найти примеры
влияния в обе стороны.
    В результате применительно к контактам русской культуры с иноэт-
ническим окружением мы имеем две, я бы сказал, довольно-таки агрес-
сивные разнонаправленные концепции, апеллирующие к культуре вооб-

6


ще, а в области исследования локальных зон пограничья, там, где мы
вправе ждать конкретных результатов, господствует риторика взаимно-
сти. Вообще говоря, «научная мифология» и политкорректная термино-
логия представляют значительный интерес хотя бы потому, что они са-
мим фактом своего существования проблематизируют исследовательское
поле. Их, наверное, не следует рассматривать с позиции «хорошо» или
«плохо». Появление таких построений и соответствующего метаязыка
по-своему диагностично. Они выполняют функцию сигналов о том, что в
данной области знаний не все благополучно. Степень осмысленности лю-
бой проблематики характеризуется тем, насколько развит язык описания
данной проблемы. Когда К. Гирц в своей известной книге «Интерпрета-
ция культур» призывал к расширению научного дискурса, он имел в виду
прежде всего расширение возможностей интерпретации. Применительно
к нашей теме это означает, что принципы описания культурных процес-
сов в контактных зонах требуют серьезного обсуждения.
     1
       См. материалы дискуссии «Основные тенденции антропологических исследований» в
журнале «Антропологический форум». 2004. № 1.
     2
       Зеленин Д. К. Принимали ли финны участие в формировании великорусской народно-
сти? // Тр. Ленинградского общества исследователей культуры финно-угорских народно-
стей. 1929. Вып. 1.
     3
       http://samizdat.sol.ru/?q=30&pub=1000&page=33.
     4
        Что не мешает ее активному обсуждению. См., например, дискуссию на сайте
http://www.lovehate.ru/opinions/20138/2.




                                                                                   7


                ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ
           ДРЕВНИХ ЭТНИЧЕСКИХ ОБЩНОСТЕЙ



                                                    © М. Г. Косменко
                                                       Петрозаводск

                   Основные концепции этноса
         и проблемы этнической принадлежности культур
        бронзового века – раннего средневековья в Карелии

    К числу сложных проблем изучения далекого прошлого Северо-За-
падной Европы относится происхождение финноязычных народов. Нуж-
но кратко рассмотреть общие подходы к пониманию этноса и основные
концепции генезиса европейских финно-угров с целью определить наибо-
лее перспективное направление исследовательской мысли.
    В этнологии второй половины ХХ в. сложились два основных подхо-
да, отражающие разное понимание этносов. Примордиальный, иначе эво-
люционный, подход подчеркивает их биологическую основу. Согласно
многим зарубежным и российским авторам1, этническая принадлежность
людей обусловлена кровными узами. Многие российские этнологи отда-
ют приоритет объективным компонентам, но критерием разграничения
этносов признают субъективное сознание. Отсюда разделение на этносы
и историко-этнографические общности, которые обладают сходством
культуры, но не осознаются людьми. В археологии ему близки эволюци-
онный и культурно-исторический подходы. Примордиальный подход не
вскрывает механизм сложения этнических общностей и противоречит
многим фактам неустойчивости этносов и непостоянства их границ. Ос-
новным пороком подхода является «схоластическое представление, что
статистические множества, обладающие культурной гомогенностью... яв-
ляются природной основой для социальных субъектов»2.
    Инструментальный, иначе ситуационный, подход3 подчеркивает зави-
симость этносов от исторических условий и событий. Этнос рассматрива-
ется как особый вид социальной общности. Согласно Ф. Барту4, этниче-
ские общности − это инструмент достижения индивидуальных целей.
8


Культуре этноса он отводит второстепенную роль. Другие инструмента-
листы признают значимость коллективных норм и культуры, которая, по
А. Коэну5, «не является суммой стратегий независимых индивидуумов»,
а В. А. Тишков6 определяет этнос как общность «на основе культурной
самоидентификации по отношению к другим общностям». Инструмен-
тальный подход акцентирует социальные функции этноса и мотивы само-
определения людей, но не дает ясного представления о специфике этно-
сов, которые фактически приравниваются к социальным группам интере-
сов. Четко не объясняются причины устойчивости расового облика, язы-
ка и иных черт культуры этносов. Инструментальный подход переклика-
ется с «новой» археологией, которая придает решающее значение адап-
тивным функциям материальной культуры.
   Оба подхода дополняют друг друга. Наиболее удачной попыткой их
объединения, пожалуй, является «практическая теория» Ш. Джоунс7. Этот
подход можно обозначить как «традиционалистский». Сумма традиций,
сложившихся в повседневной практике, с детства формирует сознание лю-
дей и, в конечном счете, специфику этносов. Комплексы приобретенных
предпочтений оказывают решающее влияние не только на поведение лю-
дей в конкретных ситуациях, но и на устойчивые расовые, языковые и
культурные черты, если иметь в виду предпочтения в сфере брачных отно-
шений и степень языковой и культурной восприимчивости.
   Данному подходу близки взгляды европейских археологов-постпро-
цессуалистов, утверждающих, что символические «тексты материальной
культуры проще расшифровать, чем письменные документы, язык кото-
рых нам неизвестен»8. Эта установка чревата произвольной расшифров-
кой символов. Современные создатели изображений обычно объясняют
их содержание с помощью зрительных, зачастую случайных образных
аналогий, а не смысловых или сигнальных ассоциаций9. Отсутствие пред-
ставлений о смысле таких признанных символических мотивов, как сва-
стика, «ромбы с крючками», «всадницы» и другое, отмечается у карел,
вепсов, саамов10. Данная ситуация понятна. Сознательное отношение к
традициям не является необходимым условием их воспроизводства. Вос-
производство материальной культуры − это цепь «запечатленных дейст-
вий, которые относятся к иному роду сознания, чем то, которое выража-
ют семантика и синтаксис языка»11. Исследователи приписывают осоз-
нанные смысловые или информационные цели древним людям, опираясь
на свои представления о содержании изображений.
   Археологи более или менее успешно выделяют культурные ареалы,
но испытывают затруднения с выявлением следов этносов, так как
«общности в материальной культуре… не обязательно совпадают с
                                                                     9


территорией и границами… древних этнических групп»12. Этнические
границы могут отчетливее проявляться как следствие отторжения чу-
жеродных новшеств. Их надежнее выявлять путем анализа взаимной
адаптации разнородных культур.
    В современных теориях происхождения финноязычных народов полно-
стью доминирует примордиальный подход. Есть тенденция к крайним эво-
люционным решениям, когда пытаются найти истоки финно-угорских наро-
дов даже в эпохе верхнего палеолита. Примордиалистские версии генезиса
финно-угров сводятся к двум концепциям, которые фактически оформились
в качестве общих теорий. Это восточная, иначе уральская, и западная теории.
    В финно-угроведении долго преобладала восточная миграционная
теория. Она основана на модели дерева уральских языков, сложившейся
во второй половине XIX в. Западные финноязычные народы рассматрива-
ются как потомки переселенцев из области прародины, которая находи-
лась, по разным версиям, от Алтая до Среднего Поволжья. Многие рос-
сийские археологи связывали переселение финнов на Запад с культурами
каменного века – энеолита. Современные версии (М. Г. Косменко,
С. В. Кузьминых, И. С. Манюхин, В. В. Напольских) учитывают новые
данные о генезисе культур лесной зоны. Но и для них ключевой вопрос о
смене языка в западных регионах остается камнем преткновения.
    Восточная теория игнорирует вопрос об отношениях финно-угров с
местным населением, кроме антропологов, которые пытались объяснить
расовую пестроту финно-угорских народов. Археологи не установили
факт массового переселения финно-угров на Запад, нет там и восточной,
пермской топонимии, а многие названия близки к поволжским типам13. У
западных народов преобладают европеоидные черты, заставляющие при-
знать, как минимум, участие местного населения в их формировании. Од-
нако восточная теория не беспочвенна. Лингвисты давно описали сходст-
во лексики финно-угорских языков. В западных регионах есть комплекс
элементов культуры железного века восточного происхождения. В расо-
вом облике западных народов и в древней культуре имеется компонент
восточного происхождения, но модель восточной прародины финнов
противоречит данным антропологии и археологии.
    Западная теория объединяет лингвистов – сторонников прародины
финнов в ареале от Урала до Балтики (П. Аристэ, Э. Итконен, А. Йоки) и
авторов новых моделей формирования уральских языков в образном виде
«мангрового дерева», «куста», «зубцов гребня» или «цепи прародин»
(К. Виик, А. Кюннап, Я. Пустаи, П. Саммалахти и др.). С ними перекли-
каются взгляды тех антропологов, согласно которым в каменном веке ме-
жду Уралом и Балтикой сложилась североевропейская реликтовая, иначе

10



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика