Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Литература русского зарубежья ("первая волна" эмиграции: 1920-1940 годы): Учебное пособие. Часть 1

Голосов: 6

В учебном пособии характеризуется литературная, культурная и общественная жизнь русского зарубежья 1920-1930-х годов, рассматривается творчество писателей "старшего поколения", относящихся к "первой волне" эмиграции (И.А. Бунин, А.И. Куприн, И.С. Шмелев, Б.К. Зайцев, Д.С. Мережковский, А.М. Ремизов, К.Д. Бальмонт, З.Н. Гиппиус, Вяч. И. Иванов, В.Ф. Ходасевич, Г.В. Иванов, М.И. Цветаева, Г.В. Адамович). Адресовано студентам-филологам, а также всем, кто интересуется историей отечественной литературы ХХ века.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    нею прохладой в прекрасных с молодости глазах, в темно-
скромной одежде, опираясь слегка на палку, когда выходила,
являла все тот же прежний непререкаемый облик, призраком
проплывающий над окружающим — все уже другое, она одна
прежняя, для Ксаны — бабушка (так, впрочем, ее многие на-
зывали), для взрослых, даже для комиссара Федора Степаны-
ча, которому говорила “ты” — барыня» (447).
      Верно, и сам Глеб-Борис унаследовал от матери внутрен-
нюю непреклонность при внешней доброжелательности и го-
товности прийти на помощь. Но, как и все в «Путешествии
Глеба», эта героиня, источающая свет и добро, принадлежит
миру реальному, земному и движется в ином, духовном, хо-
чется сказать, измерении инобытия. Г. Àдамович недаром пи-
сал: «Весь тон и склад повествования у Зайцева двоится, оно
внешне спокойно, но временами напоминает реку, которая
вот-вот начнет дрожать и пениться перед тем, как перейти в
водопад. Самый реализм у Зайцева, при наличии метко схва-
ченных черт, зыбок и восстанавливает как будто не подлинную
жизнь, а сновидение»7.
      Названием последнего романа можно обозначить основ-
ной сюжетный мотив тетралогии. Древо жизни — это течение,
«золотой узор» жизни как таковой. Возникает ассоциация с
родовым деревом. Семья Глеба, его жена и дочь — это как бы
одна ветвь общего бытия, логическое продолжение жизни зем-
ной, позволяющая понять ее закономерность.
      Кроме того, древо — древнейший и многозначный сим-
вол. Дерево в романе становится символом вечного движения,
обновления, душевного пробуждения, что позволяет герою
преодолеть внутренние сомнения: «Глеб много бродил один.
Подымаясь боковой аллейкой в парке... выходил... к двухсотлет-
нему кедру, простиравшему вширь темные, зонтикообразные
лапы. Суровое и вековое, суховатое и чужеземное было в этом
дереве из Ливана, наперекор годам все утверждавшим бытие
свое...» (557). Между человеком и кедром есть некая «переклич-
ка»: оба оказались на чужой земле и оба пустили в нее глубокие
корни. Бессознательно Глеб ищет пример для собственного вос-
хождения к истине. Кедр для него — олицетворение некой не-
зыблемости, твердости. У вековечного ствола герой находит
родное его душе пристанище, это островок дома на чужбине.


                            - 111-


     Нельзя отказать Б. Зайцеву в глубоком интересе и к другой
ипостаси библейского символа. Ведь самую жизнь Глеб связы-
вает с творчеством. И за границей герой оказывается потому,
чтобы беспрепятственно продолжать труд своей жизни: «Глеб
лишний раз уверялся, что тогда его несла неодолимая сила,
ему надо было жить, осуществлять то, для чего он пришел в
этот мир — это главное, и этого нельзя было здесь сделать.
Значит... что могло его остановить?» (455) Речь идет об обрете-
нии художником истины. Земля питает своими живительными
соками корни дерева жизни, дает силы для творчества, оду-
хотворяет земной путь человека. Художник четко придержива-
ется традиции русского искусства, его понимания, «согласно
которому оно есть источник озарения и умудрения» (36).
     Светлой мудрости исполнены страницы «Древа жизни».
Чувство единения с миром и непреходящее ощущение присут-
ствия в нем Всевышнего рождают у героя трепетное ощущение
умиротворения, веру в высшую Истину: «Стало легче дышать...
и вот он тогда... прочитал надпись («Да хранит тебя Господь») —
часы медленно стали бить, возвещая с высоты Божьего дома
мир и благоволение всем душам, всем бедным, заблудшим и
грешным, как и великим святым» (498). Православное, про-
светленное всепрощение читается в романе Зайцева.
     Единство малого и большого, тяготение людских устрем-
лений к Божественной мудрости — таков главный смысл ро-
мана «Древо жизни» и всей тетралогии Б. Зайцева. В ней сильно
авторское «стремление к вечности, неукротимое желание най-
ти нечто выше грусти, горя, земной любви, то, чему в зримом
мире соответствует голубая звезда Вега в созвездии Лиры»8.
     Писатель считал события революции своего рода «креще-
нием» для России, но крещением кровью, страданиями. Ему
близка блоковская стихия переворота, сметающая все на своем
пути. Через воссоздание трагических судеб он стремился по-
стичь тайны русской души. Духовно близкими для себя считал
натуры несломленные, непримирившиеся. Нравственный иде-
ал писателя совпадал с христианским идеалом праведника. Для
Б. Зайцева важна и чиста всякая душа, пришедшая в мир. Каж-
дый человек, каким бы он ни был, достоин утешения и про-
щения. Его видение оптимистично, писатель верил в преобла-
дание сил добра, в очищение души, в раскаяние.


                            - 112-


     Все творчество патриарха русского зарубежья можно рас-
сматривать как медленную и упорную борьбу за «душу живу» в
русском человеке, за настойчивое утверждение духовных цен-
ностей, без которых люди теряют высший смысл бытия.


                             ПРИМЕЧАНИЯ

      1
        Зайцев Б.К. Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1993. С. 48—49. В дальней-
шем текст цитируется по этому изданию с указанием в скобках тома
и страницы.
      2
        Шиляева À. Борис Зайцев и его беллетризованные биографии.
Нью-Йорк, 1971. С. 56.
      3
        Там же. С. 163.
      4
        Прокопов Т. Восторги скорби поэта прозы // Зайцев Б.К. Дале-
кое. М., 1991. С. 12.
      5
        Зайцев Б.К. Путешествие Глеба: Àвтобиографическая тетрало-
гия // Зайцев Б.К. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. М., 1999. С. 563. Далее ссылки на
это издание даются в тексте с указанием в скобках страницы.
      6
         Письма Б. Зайцева к Буниным // Новый журнал. 1982. ¹ 40.
С. 141—142.
      7
        Цит. по: Михайлов О.Н. От Мережковского до Бродского: Ли-
тература Русского Зарубежья. М., 2001. С. 149.
      8
         Толмачев В.М. Зайцев Борис Константинович // Писатели
русского зарубежья (1918—1940): Справочник. Ч. 1. М., 1993. С. 198.




                                   - 113-


             Д.С. Мережковский
     В ноябре 1920 года Дмитрий Сергеевич Мережковский
(1865—1941) вместе с З.Н. Гиппиус поселяется во Франции.
Уже в скором времени он становится одной из центральных
фигур в литературной, культурной и общественно-политичес-
кой жизни русской диаспоры. С самого начала своего эмигран-
тского бытия писатель занимает непримиримую антибольше-
вистскую позицию. Так, 16 декабря 1920 года в Зале научных
обществ Мережковский выступает с лекцией «Большевизм,
Европа и Россия», в которой идет речь о лжи и жестокости
большевиков. Вся последующая его жизнь проходит под зна-
ком борьбы с Советами. Что касается литературной деятельно-
сти, то у Мережковского словно открывается второе дыхание.
Многие современники отмечают новый творческий подъем
писателя, вступившего, в их представлении, в наиболее зре-
лую фазу своего развития. В частности, В. Злобин, многолетний
секретарь и друг Мережковских, в статье «З.Н. Гиппиус. Ее судь-
ба» пишет об этом так: «Его расцвет, пышный и неожидан-
ный, уже после бегства из России, длится около пятнадцати
лет, приблизительно между 1920 и 1935 годами»1. В целом же
литературная деятельность Мережковского в эмиграции охва-
тывает период в двадцать лет — немногим меньше, чем она
была в России.
     Главным литературным занятием основателя «нового ре-
лигиозного сознания» по-прежнему остается создание исто-
рико-философских произведений, которые по-прежнему вы-
зывают у критики противоречивые отклики. Тем не менее Ме-
режковский остается одним из самых популярных русских пи-
сателей на Западе и наиболее вероятным претендентом на
Нобелевскую премию. Имеющиеся негативные оценки его


                            - 114-


творчества во многом обусловлены специфическими личност-
ными особенностями Мережковского, но преимущественно —
его политическими взглядами. Непросто было Мережковскому
и найти такой орган печати, где можно было бы без серьезных
проблем публиковать свои произведения. Редакторы ждали от
него в первую очередь художественных текстов, причем без
особой политической злободневности (исключением была,
пожалуй, лишь газета «Возрождение»). Очень непростыми были
и отношения с братьями-писателями. «И все же без салона
Мережковских, без его книг и статей, без Религиозно-фило-
софских собраний и “Зеленой лампы” нельзя представить не
только литературный Петербург начала века, но и русский ли-
тературный Париж меж двумя войнами»2.
     Нельзя утверждать, что все претензии, предъявляемые
Мережковскому, являются необоснованными. Неслучайно боль-
шинство из современных ему критиков приходят к мнению,
что выходящие из-под его пера художественные произведения
признать таковыми безоговорочно зачастую невозможно. Об
этом, в частности, говорит В.С. Варшавский, характеризуя в
своем докладе в «Зеленой лампе» специфические особенности
«Àтлантиды» Мережковского: «Мы можем радоваться, что одна
из первых книг, проникнутых каким-то новым виденьем исто-
рии, написана русским писателем. <...> Каждый, кто испыты-
вает беспокойство перед апокалипсическими знаменьями, яв-
ляющимися в наши дни, должен прочесть эту книгу, проник-
нутую независимо от своих литературных достоинств несом-
ненно настоящим пророческим жаром и могущим заставить
человека хотя бы на мгновение очнуться от того почти лунати-
ческого состояния, в котором обыкновенно живет большин-
ство людей»3. Сказанное в полной мере характеризует все кни-
ги Мережковского, в чем своеобразно выразилась его принад-
лежность к религиозно-философской культуре — важной части
русского художественного сознания первой половины ХХ века.
     Мережковскому, как уже отмечалось выше, непросто было
печататься в эмигрантской периодике. К примеру, он изредка
публиковался в «Звене» и в «Последних новостях»; но не мог,
несмотря на приглашение редактора (П.Б. Струве), выступать в
«Возрождении», поскольку в этой газете участвовали И.À. Иль-
ин и В.В. Шульгин, люди политически ему чуждые. В 20-е годы


                           - 115-


Мережковский печатается в молодежных журналах «Новый дом»
(1926—1927) и «Новый корабль» (1927—1928), в которых к нему
и к Гиппиус отнеслись с большим уважением; однако эти из-
дания оказались недолговечными. В 30-е годы сотрудничает с
«Числами» (1930—1934). Были попытки (и небезуспешные) орга-
низовать собственное периодическое издание. Так, в 1934 году
Мережковский совместно с Д. Философовым издает журнал
«Меч» (первый отвечал за «парижскую» группу, второй — за
«варшавскую»), где ему удается опубликовать четыре статьи. К
сожалению, вскоре из-за возникших разногласий «парижская»
группа отказалась от участия в журнале. В 1936 году Мережков-
ский становится соредактором «Иллюстрированной России»,
но печататься самому в ней было проблематично: издание ори-
ентировалось на широкого и малопритязательного читателя.
      Первым крупным прозаическим произведением, написан-
ным Мережковским в эмиграции, стал роман «Рождение бо-
гов: Тутанкамон на Крите», который был издан в Праге в
1925 году. [До этого он уже целиком публиковался в «Совре-
менных записках» (1924. ¹ 21, 22).] В течение нескольких пос-
ледующих лет роман издается в переводе на основные евро-
пейские языки. Критика единодушно отметила традиционность
данного текста, подчеркнув сильные и слабые его стороны:
«...новый роман Мережковского отличается обычными каче-
ствами и недостатками этого крупного писателя. <...> Удивля-
ешься дару исторического проникновения, пластичности опи-
саний, прекрасному языку, но коробит желание писателя по-
догнать историю к предвзятой религиозной идее»4.
      Действительно, в «Тутанкамоне» выразилась основная осо-
бенность романистики Мережковского: прошлое приобретает
значимость и вызывает интерес не само по себе, а в тесной
связи с современностью. Более того, вне зависимости от того,
о каких географических областях и временных слоях идет речь,
художника волнует только то, что напрямую или косвенно свя-
зано с христианством. В этом смысле можно говорить о некоем
вневременном христианстве в прозе Мережковского.
      В романе «Тутанкамон на Крите» «завязывается трагичес-
кая коллизия, являющаяся основною темою творчества Д.С. Ме-
режковского — борьба Христа и Àнтихриста... <...> Тема “Ту-
танкамона” именно “рождение богов” — выделение из косми-


                           - 116-


ческой религии — истины о Боге-Жертве, Боге-Искупителе,
пророческой мечты о Христе... <...> Раскол, прорыв благопо-
лучно утвержденного религиозного сознания критян — основ-
ная мысль Мережковского»5. Роман «Рождение богов: Тутанка-
мон на Крите» — первая часть так называемой «восточной ди-
логии». Вторая ее часть — роман «Мессия», изданный в Пари-
же в 1928 году. И это произведение вызвало дискуссию. К при-
меру, Г. Àдамович задавался риторическим вопросом: «Исто-
рический роман? Нет, потому что написан он языком, лишен-
ным всякой условности, всякой исторической стилизации. Древ-
ние египтяне изъясняются в нем как какие-нибудь тульские
мещане»6.
     Прозе Мережковского, при всем ее своеобразии и много-
образии, присущи и общие черты, главная из которых — стрем-
ление к циклизации. Последнее выразилось, в частности, в
создании ряда трилогий. Так, первая трилогия, написанная в
эмиграции, «Тайна Трех» состоит из следующих книг: «Тайна
трех: Египет и Вавилон» (Прага, 1925), «Тайна Запада: Àтлан-
тида — Европа» (Белград, 1930) и «Иисус Неизвестный» (Бел-
град, 1932—1934). Романы эти объединяет общая идея — идея
преодоления разрыва между христианским и нехристианским
миром, другими словами — идея объединения всего человече-
ства. Многие критики выделяют эту трилогию, считая ее свое-
образной точкой отсчета всего последующего творчества писа-
теля. В «Тайне Трех», по мнению В. Злобина, осуществлен «со-
вершенный синтез, найденный Мережковским, прошедшим
через метафизику двойственности»7.
     Трилогия, которую и сам писатель считал главным своим
трудом, посвящена судьбе современной цивилизации, пришед-
шей на смену цивилизации Àтлантиды, которая погибла в ре-
зультате потопа. Египет и Вавилон — ее начало. Именно в та-
ком контексте особый смысл приобретает эпиграф к первому
роману трилогии: «Слава Пресвятой Троице! Слава Отцу, Сыну
и Духу! Слава Божественному Трилистнику!».
     Произведение пронизано апокалипсическим настроени-
ем. По мнению Мережковского, вина исторической Церкви
состоит в том, что она не способна прислушаться к знаку, ве-
сти из прошлого. И по этой причине в настоящее время она не
в силах ни поддерживать, ни тем более вселять веру в людей:


                           - 117-


«...для стоящих на Ней (Скале = Церкви. — Н. Н.) уже безраз-
лично, что земля проваливается и мир погибает. <...> ...для меня
не безразлично, что мир погибает»8. Прошлое и настоящее раз-
личаются, таким образом, в вопросе понимания сути веры:
«Для древних религия есть общее дело, безбожие — частное, а
для нас, наоборот, общее дело есть безбожие, а религия —
частное»9. Этим характерным сравнением писатель четко обо-
значает главную проблему духовного существования человека
и общества в двадцатом столетии.
      В романе «Тайна трех: Египет и Вавилон» содержится не-
мало литературных аллюзий и реминисценций. Примечателен,
к примеру, образ «оловянной пуговицы», которой подобен глаз
современного человека, что не позволяет ему увидеть солнце
(свет Истины). Связь времен, утверждаемая Мережковским в
трилогии, осуществляется в метафизической плоскости. Дохри-
стианский миф, говорит он, находится под оболочкой, за ко-
торой скрывается мистерия («Истина мифа — в мистерии; тай-
на его — в таинстве»). Писатель убежден, что главное в любой
религии — «то, что связывает, скрепляет людей в общество», и
в этом смысле «нет ложных богов — все боги истинны»10. Во
всех прошлых богах (Озирисе египетском, Таммузе вавилонс-
ком и т. д.) «есть тень будущего, а тело во Христе». Эти слова,
используемые Мережковским, принадлежат апостолу Павлу
(Колос. II, 17); в свою очередь, подробное рассмотрение куль-
тур прошлого (критской, эгейской и египетской) производит-
ся для того, чтобы утвердить идею новой экуменической церк-
ви, которая и объединит в будущем все человечество.
      В этом произведении, названном самим писателем «путе-
водным дневником», особое значение придается полу, кото-
рый «есть первое, изначальное, кровно-телесное осязание Бога
Триединого»11. Отсюда и неприятие Мережковским идей хрис-
тианства и буддизма. Отметим, что некоторые суждения автора
«Египта и Вавилона» звучат не только современно, но и зло-
бодневно: «Троична, наконец, и вся мировая Эволюция: два
противоположных процесса — Интеграция и Дифференциация
— соединяются в единый процесс Эволюции»12. Одна из под-
главок романа, многозначительно названная «Письмо в бутыл-
ке», адресована будущим поколениям; именно их писатель пре-
дупреждает об опасности революции и безверия.


                             - 118-


     Эта книга и в самом деле воспринимается как роман-пре-
дупреждение. Мережковский пророчески говорит об опасности
войны, отмечая, что все развитие человечества так или иначе
связано с усовершенствованием орудий убийства. По его мне-
нию, путь «от Гильгамеша к Илиаде», пройденный в свое вре-
мя человечеством, есть путь к «падению», а между тем «не вой-
на, не убийство — цель его, а любовь и жизнь бесконечная»13.
Мережковский предлагает свой путь к совершенству, в основе
которого — идея андрогинизма («Бог — Он и Она вместе,
Мужеженщина»). Без понимания и приятия этой идеи, считает
писатель, ни частные, ни всеобщие проблемы жизни людей не
будут решены.
     Обобщим вышесказанное. В романе «Тайна трех: Египет и
Вавилон» утверждается концепция Третьего Завета, ставшая
краеугольным камнем всех философско-религиозных построе-
ний Мережковского. «Три Завета, три любви, — пишет он, —
захватывают мир, одна за другой, одна глубже другой: глубока
любовь Отца, а любовь Сына глубже; глубока любовь Сына, а
еще глубже любовь Матери. <...> Два Завета, Первый и Вто-
рой, противоборствуют в себе, но в Третьем — согласуются.
Первый Завет — Отца, Второй — Сына, Третий — Духа —
Матери. Так совершается Тайна Трех»14.
     Второй роман трилогии — «Тайна Запада: Àтлантида-Ев-
ропа» (Белград, 1930) — продолжает начатый в «Тайне трех»
разговор о судьбе человечества. Это произведение также про-
низано апокалипсическим настроением. Г. Àдамович совершенно
справедливо называет его «книгой о конце света». Особую по-
пулярность «Тайна Запада» приобретает в сороковые годы, когда
над человечеством нависла реальная угроза самоистребления.
Роман состоит из двух частей: «Бесполезное предисловие» и
«I. Àтлантида»; «II. Боги Àтлантиды». «Бесполезное предисло-
вие», по мнению М. Àлданова, «относится по силе и блеску
выражения к самым замечательным частям книги»15. «Беспо-
лезным» оно было названо Мережковским потому, что, на его
взгляд, «после вчерашней войны и, может быть, накануне завт-
рашней, говорить в сегодняшней Европе о войне — все равно
что говорить о веревке в доме повешенного»16. Подчеркнем, об
опасности новой мировой войны тогда писали многие, но пред-
ложенный ответ на эту угрозу: «Будем же строить Ковчег» —


                            - 119-


прозвучал только у Мережковского. Единственно истинным
путем развития человечества писатель считает эволюцию, ког-
да Святой Дух реализуется в ходе исторического процесса. Эта
книга — о любви и жалости, о личностном и безликом, о мире
и войне. Обо всем перечисленном повествует история Àтланти-
ды, словно предостерегая человечество и ожидая от него пока-
яния («Если не покаятесь, все так же погибнете» — гласит один
из двух эпиграфов романа. В качестве эпиграфа были использо-
ваны слова Христа из Евангелия от Луки).
     Как и в первой части трилогии, но уже на другом исто-
рическом материале, Мережковский затрагивает проблемы
пола, рассматривая их в контексте современной жизни. На его
взгляд, Европа — современный Содом, место, где «похоть
пылает огнем в крови, кровь льется на войне, как вода: вода
и огонь соединяются в один вулканический взрыв — конец
мира»17. Некоторые мысли-формулы писателя не могут не по-
разить и нынешнего читателя своей глубиной и актуальным
звучанием: «Смысл любви надо искать не в том, как пол от-
носится к роду, а в том, как он относится к личности»18. И
если свершится «тайна воскресения», то свершится она «в
тайне личности, восстанавляемой в первоначальной целости,
двуполости...»19. В представлении Мережковского, Àтланты —
жители Àтлантиды — были андрогинами, т. е. совершенными
личностями. Однако, возомнив себя Богами, они нарушили
Божеский закон. В конечном итоге Àтлантида, погрязнув в
пороках и войнах, гибнет от потопа. Современная Европа,
воспринимаемая писателем как новая Àтлантида, стоит на
пороге катастрофы.
     В заключительной главе «К Иисусу Неизвестному» Ме-
режковский, имея в виду самого себя и своих единомышлен-
ников, пишет: «Люди без родины — духи без тела, блуждаю-
щие по миру, на страшную всемирность обреченные, может
быть, видят уже то, чего еще не видят живущие в родинах —
телах, — начало и конец всего, первые и последние судьбы
мира, Àтлантиду — Àпокалипсис»20. Спасение современного
мира, убежден писатель, только во «Вселенской Единой Цер-
кви». Таким образом, Мережковский придерживается телеоло-
гической концепции всемирного развития, согласно которой
на земле рано или поздно должно наступить Царство Божие.


                           - 120-



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика