Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Теория и практика гендерных исследований в мировой науке: Материалы международной научно-практической конференции (5-6 мая 2010 года)

Голосов: 1

В сборнике представлены научные статьи соискателей, аспирантов, преподавателей вузов и практических работников, в которых рассматриваются различные аспекты гендерных исследований.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
         В целом феминистская критика ориентируется на более
динамичное понимание архетипа: на первый план выходит
его порождающая функция. С классификационной точки зре-
ния феминистская теория выделяет три основные категории
архетипических образов: архетипы Матери, Независимой
Женщины и Анимы. Значение данного направления состоит
еще и в том, что оно апеллирует к такой базовой основе, как
«априорное женское знание», глубоко укорененное в коллек-
тивном бессознательном, но подавляемое и в мужском мире,
и внутри собственно женского «Я» [20. С. 128].
     Именно реабилитации и возвращению «гендерного по-
давляемого» посвящены известные книги Э. Пратт и К. П.
Эстес. В монографии «Архетипические образцы в женской
литературе» Пратт ставит целью выявление архетипических
образов, символов, нарративных моделей, которые бы отли-
чались от стереотипов своей комплексной изменчивостью,
способностью к вариативности в процессе восприятия.
     «Архетипические модели, обнаруживающие себя в жен-
ской прозе, задают сигналы утраченной, казалось бы, женской
традиции, вступая в конфликт с культурными нормами. Такое
видение архетипов как потенциально оппозиционных величин
во многом обуславливает привлекательность архетипических
исключений для феминистской критики» [21. С. 4].
     Сходным образом в монографии К. П. Эстес «Жен-
ский архетип» словно бы занесен в «красную книгу» куль-
туры. Предмет ее исследования – архетип «Первозданная
Женщина»8, который, в своем сопряжении с концептом Пер-
возданной Природы, отстаивает восстановление утраченно-
го цивилизацией первородства, реабилитацию вытесненных
природных инстинктов, естественных норм и т. п. В этом
смысле работы данного направления по своему пафосу и
8
 В оригинале – Wild Woman. В примечаниях к книге русский ре-
дактор подчеркивает, что, «как следует из концепции архетипа, это
не только и не столько Дикая, сколько Первая, Первозданная, не
искалеченная природой Женщина» (18. С. 15).

                               21


мировоззренческим установкам смыкаются с исследования-
ми первобытной культуры в трудах Фрэзера, Тайлора, Леви-
Стросса и др., также отстаивавших приоритет естественных
норм и мироощущения.
     «Первозданная Природа и Первозданная Женщина – два
вида, которым угрожает полное исчезновение. На протяже-
нии длительного времени женская инстинктивная природа
подвергалась гонению, грабежу и злоупотреблениям. Подоб-
но любой дикой природе, она всегда страдала от неразумного
обращения... В ходе истории духовные земли Первозданной
Женщины опустошались и выжигались, ее убежища сноси-
лись бульдозерами, а естественные циклы превращались в
искусственные ритмы ради ублажения других» [18. С. 15].
     В отечественной теории архетипа подобное направле-
ние дало о себе знать (в сублимированном варианте) во вто-
ром выпуске в 2000 г. культурологического альманаха «Архе-
тип» [2], посвященного образу Женщины в культуре. В итоге,
участники сборника выделяют три основных женских типа
в культуре (литературе): Женщина-Мать (мать-природа и
земная женщина), Женщина-Демон (олицетворение пороков
и соблазнов, ведущих человека к гибели) и Женщина-Дева
(носительница светлого, идеального небесного начала). К
«архетипу Девы» в русской литературе исследователи отно-
сят Бедную Лизу у Карамзина, Татьяну Ларину у Пушкина,
Бэлу и княжну Мэри у Лермонтова, «тургеневских девушек»,
Наташу Ростову у Л. Толстого, Ларису Огудалову у Остров-
ского, Мисюсь у Чехова и др. [6. С. 30–33]. Тем не менее всё
это вновь поднимает «старую» проблему автора и героя в
литературе – развернутую теперь уже в «новом» гендерном
аспекте...
     В 1927 г. академик В. Виноградов писал: образ авто-
ра «сквозит в художественном произведении всегда. В ткани
слов, в приемах изображения... Это не лицо “реального” жи-
тейского Толстого, Достоевского, Гоголя. Это – своеобразный
“актерский” лик писателя» [8. С. 311]. Нередко процитиро-


                            22


ванное толкуют совершенно превратно: будто бы Виноградов
отрицал связь творения и творца. Не знаю, чему удивляться
– то ли дремучей безграмотности авторов подобных заявле-
ний, то ли их глупости? Конечно же, фотография не есть ото-
браженный ею объект. Но фотография запечатлевает черты
объекта. Виноградов говорил (и это подтверждается многими
другими его высказываниями), что образ автора – всегда об-
раз писателя, выступающего в произведении под различными
стилевыми масками: как самого себя, так и героев, в которых
он, подобно актеру, перевоплощается. Главная идея произве-
дения есть идея (образ – от гр. представление, понятие; ви-
деть), обнаруживающая себя на пересечении различных сти-
листических плоскостей. Иными словами, образ автора – это
центр, фокус, в котором сходятся все художественные сред-
ства, используемые реальной биографической личностью.
Но поскольку автор-мужчина и автор-женщина отличаются
друг от друга, постольку, при всей схожести (или несхоже-
сти) их лексики, используемых художественных средств и
приемов, последние несут в себе разное психологическое,
эмоциональное содержание, разные (усвоенные на уровнях
коллективного и индивидуального бессознательного) модели
мира. В этом смысле и «мужская проза», и «женская проза»
существуют. И спор о различии Женского и Мужского начал
в литературе – прежде всего спор о различии не только ген-
дерных архетипов, но и образов автора.
     Современная «женская проза» раскрывает женские
«странности» как особенности собственной модели мира –
отличного от мужского, но и равновеликого ему. Так, герои-
ни повести Светланы Василенко «Дурочка» и рассказа Веры
Галактионовой «Зеркало» – странные, некрасивые, отличные
от окружающего мира, отторженные им сироты. «Ты – дочь
врага народа, – с ненавистью говорит директор детского дома
немой Ганне в «Дурочке». – Ты – обезьяна, ты мразь, ты жи-
вотное» [7. С. 18]. И та, видя себя остриженной под «ноль», с
выбритым на голове крестом, разбивает зеркало. Однако ис-


                             23


чезновение его в скорбном детстве героини означает лишь ста-
дию переходности. В финальном претворении солярного мифа
рождающая солнце Ганна (она же Надька) словно б отражает-
ся в небе, возносясь на него и перерождаясь вместе с ним:
     «Оно рождалось на наших глазах на краю земли и неба,
огромное красное солнце, все испачканное в Надькиной кро-
ви. Надька рожала солнце. Оно поднималось и поднималось
и вдруг, просияв, показало себя все. Солнце было совсем дру-
гое, чем прежде. Это было новое солнце. Солнце лежало в
небе, словно младенец в пеленках, и глядело на новый про-
стирающийся над ним мир. И я вдруг понял, что войны не
будет, что сегодня Надька спасла нас, что не будет ядерного
удара, ракет... Смерти не будет!..» [7. С. 126].
     В рассказе В. Галактионовой зеркало не разбивается, и
девочка, в глазах деревенских женщин некрасивая, с радо-
стью смотрится в «тяжелое зеркало», исполненное колдов-
ских чар женского преображения, кажется, в это старое зер-
кало смотрелась и девочка из пронзительной «Оды русскому
огороду» В. Астафьева, углядывая в глубинах его некий иной,
колдовской свой лик:
     «В недвижной глубине зеркала плавают звезды, клеш-
нястые жуки, паутина по углам клубится, похожая на траву,
прихваченную инеем. Оттуда, из бездонных глубин зерка-
ла, из растений, белых и недвижных, надвигается и смотрит
на девочку другая девочка, лобастая, худющая, с широким
ярким ртом, расширенными, слегка выпученными глазами»
[3. С. 476].
     Мнится, в этом «другом» измерении таится еще не вы-
раженное, свернутое в кокон детскости грядущее женское...
Образы недовоплощенности – в ликах ли странных «дуро-
чек», не выросших еще, неоформленных, создают своеобраз-
ные ряды взаимоотражений. А женское начало, еще внепо-
ложное такой недовоплощенности, растворяется в преобра-
женном мире, слагаясь из отдельных его частиц, существ,
творений...


                            24


     В галактионовском «Зеркале» также появляется дере-
венская немая – Лиза-дурочка. «Едва различимая в солнеч-
ном мареве», она поражает воображение героини, словно ва-
силенковская Ганна – окружающих.
     «Женщина шла совсем необыкновенная. Девочка завол-
новалась, покраснела – а она шла чудной плавной походкой,
словно сквозь воду, и медное сияние шло от её ослепительно-
красных волос, едва прикрытых черной кружевной шалью.
Совсем близко проплыло ее лицо, бледное, длинное, с оста-
новившимся расплывшимся взглядом. И жаркий воздух не
всколыхнулся. Девочка сморщилась от сильного волнения.
Она привстала на цыпочки, моргая часто и восторженно,
и жалко вытянула шею – она смотрела вслед женщине... И
девочка научилась смотреть на серые жерди, на кур, на спу-
танную травку-муравку, а видеть совсем другое: женщина
возникала снова, едва различимая в солнечном мареве. Она
возникала» [9. С. 454–455].
     Так формируется в повествовании «двойной» взгляд, по-
зволяющий реконструировать – сквозь бытовую, обыденную
изнанку вещей – скрытые, подлинные их смыслы и образы.
     Отторжение аномалии оборачивается первооткрытием
нормы. На первый план выходит эстетическое переживание,
исполненное идеальных устремлений (не)женщины: «Она
красивая... – переживая, сказала девочка». А это утвержде-
ние встречается смехом и уверениями в обратном: «Страш-
нее нее, наверное, и на свете нету!» [9. С. 456]. Однако мотив
зеркала несет в себе и поверку эстетической нормы через ее
множественные отражения, отрицание и утверждение. И этой
множественности противопоставлено единое, общее: образ
Женщины как чуда жизнетворчества, утверждающего себя
наперекор, вопреки. Глядя на себя – беззубую, белобрысую,
невзрачную, – девочка не воспринимает эти внешние призна-
ки как сферу отторжения. Главное здесь – отражение в ней
самой женского начала, прочувствованного ею в облике пре-
красной незнакомки с «чудной плавной походкой» и огнен-


                              25


ными волосами. «Она думала про некрасивую Лизу-дурочку
– и про себя, такую же некрасивую, как сама необыкновенная
Лиза, и радостно моргала, и тихонько смеялась от восторга»
[Там же].
     Вот так, через субъектные сферы своих героинь, утверж-
дает себя женское «Я» автора. Автор идентифицирует себя че-
рез то, что мыслит о себе самом, но – обладая «интерсубъек-
тивностью» (Э. Гуссерль) – и через сознание Другого, Другой.
Автор-«субъект (предстает. – А. Б.) как интенциональный по-
люс, как носитель намерения, которому принадлежит область
значений» [17. С. 11]. В первую очередь, это авторское «Я»,
вступающее в отношения с собственным (в «женской прозе»,
естественно, женским) ego, которое «в своей изначальной от-
                           ,
решенности от всего “внешнего” обладает неисчерпаемым бо-
гатством интенционального видения» [11. С. 152].
     Образ автора несет в себе (само)раскрытие женского «Я»
в конкретности его эстетических переживаний, вбирающих
в свою сферу стремление к любви, воспоминания о встречах,
поступках, чувства единения или, наоборот, соперничества
с героинями, рефлексию о взаимоотношениях с противопо-
ложным полом, заботу о детях и, наконец, представления о
женщине и женственности – в реальности и в идеале. Так ав-
торское «ego cogito» (я мыслю) воплощает себя в «открыто-
бесконечном многообразии отдельных конкретных пережи-
ваний» [11. С. 103].
     Вот здесь-то – на архетипическом уровне культурного,
эстетического бессознательного – и проявляется нерв совре-
менной русской «женской прозы»: ее стремление к восста-
новлению женской идентичности, к обретению женствен-
ности, во многом утраченной в военные и последующие
исторические периоды. В определенной мере это – проблема
теории и практики гендерных архетипов. Ведь для того, чтоб
выделить сущностные моменты и особенности, разделяю-
щие «женскую» и «мужскую» прозу, – т. е. чтобы докопать-
ся до реального положения вещей и правомерности самого


                            26


их разделения, – необходима теоретико-методологическая
база, которая позволила бы обозначить типологические, по-
вторяющиеся в произведениях и авторов-женщин, и авторов-
мужчин черты.
      Скорее всего, наблюдающееся сейчас гендерное сни-
жение – к примеру, в «русском постмодернизме...без пост-
модерности» [14. С. 59], а на самом деле китче9, – связано с
отказом от гуманистического вектора литературы – пафоса
человечности. В этом плане феминистская теория, легали-
зовавшая в творческом самосознании «Первозданную Жен-
щину», Женское начало (со всеми вытекающими отсюда
социопсихологическими последствиями), образовала свое-
образную оппозицию расчеловечиванию человека, высту-
пив на защиту женской природы, подавляемой техногенной
мужской цивилизацией.
      Итак, нынешний всплеск интереса к проблеме архетипа
(в т. ч. гендерного), во многом вызванный кризисом идентич-
ности (национальной, культурной, гендерной и пр.), направ-
ляет нас на путь ее восстановления. В задачи человеческого
самопознания, культурной самоидентификации тогда входит
«поиск себя» как обретение некоей точки опоры – на глубин-
ные, базовые архетипы коллективного бессознательного, ко-
ренящиеся в устойчивых протообразцах, первичных моделях
развития. Таких, как «Первозданная Женщина»...

9
 Общая тенденция такого ценностного снижения к китчу в рос-
сийской жизни точно подмечена Светланой Бойм, прочерчивающей
линию перехода к «быту» как пошлости, к искусству как адаптации
китчевых форм, к культуре как массовой «культурности». Сходные
метаморфозы претерпевает вынесенный в заглавие ее книги кон-
цепт «общие места». В главе «Археология общих мест: от топоса
до китча» Бойм конкретизирует эту линию снижения – от антич-
ного искусства памяти, запечатленной в образах знакомых мест, до
нынешнего вместилища «идеологической» памяти (убогих комму-
нальных квартир и прочего – наследия советских времен) [19].


                               27


               Библиографический список

1.    Аверинцев, С. С. «Аналитическая психология» К. Г. Юнга
      и закономерности творческой фантазии / С. С. Аверинцев
      // Вопросы литературы. – 1970. – № 3. – С. 112–143.
2.    Архетип: культурологический альманах. – Шадринск,
      2000. – Вып. 2.
3.    Астафьев, В. П. Ода русскому огороду / В. П. Астафьев //
      Собр. соч.: в 4 т. – М., 1979. – Т. 1.
4.    Большакова, А. Ю. Архетип в теоретической мысли ХХ
      века // Теоретико-литературные итоги ХХ века / А. Ю.
      Большакова. – М., 2003. – Т. 2. Художественный текст и
      контекст культуры. – С. 284–319.
5.    Большакова, А. Ю. Гендер // Литературная энциклопедия
      терминов и понятий / А. Ю. Большакова; под ред. А. Н.
      Николюкина. – М., 2001. – С. 162.
6.    Борисов, С. А. Дева как архетипический образ русской ли-
      тературы // Художественная индивидуальность писателя и
      литературный процесс ХХ . / С. А. Борисов. – Омск, 1995.
      – С. 30–33.
7.    Василенко, С. В. Дурочка / С. В. Василенко. – М., 2000.
8.    Виноградов, В. В. О языке художественной прозы / В. В.
      Виноградов. – М., 1980.
9.    Галактионова В. Г. Крылатый дом / В. В. Виноградов. – М.,
      2003.
10.   Греймас, А. К истории интерпретации мифологического
      нарратива // Зарубежные исследования по семиотике фоль-
      клора: сборник статей / А. Греймас; сост. Е. М. Мелетин-
      ский, С. Ю. Неклюдов. – М., 1985. – С. 109–144.
11.   Гуссерль, Э. Картезианские размышления / Э. Гуссерль. –
      СПб., 1998.
12.   Козлов, А. С. Архетип / А. С. Козлов // Современное за-
      рубежное литературоведение (страны Западной Европы и
      США): концепции, школы, термины: энциклопедический
      справочник. – М., 1996. – С. 194–195.
13.   Леви-Стросс, К. Структура мифов / К. Леви-Стросс // Во-
      просы философии. – 1970. – № 7. – С. 152–164.
14.   Липовецкий, М. Н. Конец постмодернизма? / М. Н. Липо-
      вецкий // Литературная учеба. – 2002. – № 3.

                             28


    15. Михалкович, В. М. Вариативность инвариантов / В. М.
        Михалкович // Экранное искусство и литература: совре-
        менный этап. – М., 1994.
    16. Эстеc, К. П. Бегущая с волками. Женский архетип в мифах
        и сказаниях / К. П. Эстеc. – Киев, 2000.
    17. Рикер, П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевти-
        ке / П. Рикер. – М., 1995.
    18. Элиаде, М. Космос и история / М. Элиаде. – М., 1987.
    19. Boym, S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in
        Russia. Cambridge, Mass / S. Boym. – L., 1994.
    20. Feminist Archetypal Theory: Interdisciplinary Re-Visions
        of Jungian Thought. Ed. E. Lanter and C. Sch. Rupprecht. –
        Knoxville, 1985.
    21. Pratt, A. Archetypal Patterns in Women’s Fiction / A. Pratt. –
        Bloomington, 1981.
    22. Rigsby, R. Archetypal Criticism / R. Rigsby // Encyclopedia of
        Feminist Literary Theory. Ed. E. Kowaleski-Wallace. – N.-Y.
        and L., 1997. – P. 23–24.


      СПЕцИФИКА ПОНИМАНИЯ ЖЕНСКОГО
         САМОСОЗНАНИЯ В ФИЛОСОФИИ
  П. Е. АСТАФЬЕВА: СОВРЕМЕННОЕ ПРОЧТЕНИЕ

                   О. Н. Сальникова
       Белгородский государственный университет,
                  г. Белгород, Россия

      Summary. The Article is devoted to the analysis of influence of
modern society on development of women’s consciousness: on example
of creation of P.E. Astafiev. Most in detail the specific of understanding
of Astafev of the personal consciousness, originality of Russian
consciousness and maintainance of his unique lines, is in-process
examined in the conditions of globalization. Importance of ideological
legacy of philosopher is underlined in the modern decision of problem
of development Russian consciousness.
      Keywords: consciousness, consciousness, presentation, activity,
will.

                                    29


     Женский вопрос по праву считался жизненно важным во
все времена, поскольку затрагивал естественные особенно-
сти, призвание и назначение целой половины человеческого
рода. Актуальность исследования женского самосознания се-
годня обусловлена глобальными социокультурными и эконо-
мическими изменениями, которые повлияли на складывание
иного, отличного от традиционного образа женщины. Каким
образом отклонение от принятых в обществе гендерных сте-
реотипов может повлиять на дальнейшее развитие основно-
го социального института – семьи? Ответ на данный вопрос
можно найти, если обратиться к творчеству П. Е. Астафьева о
психологическом мире женщины и его особенностях.
     В своих трудах он сумел выделить отличия мужского и
женского самосознания и подчеркнуть именно те черты жен-
ского сознания, которые сейчас всё чаще выходят на перед-
ний план и исследуются в связи с изменениями в обществе
роли семьи и женщины. Специфику понимания женского са-
мосознания Астафьевым определяет та последовательность,
с которой он исследует самосознание: начиная с коренных
физиологических особенностей, философ далее связывает их
с психической жизнью женщины, постепенно раскрывая от-
личия женской воли, чувств и мышления. Не приспособлен-
ный к задачам механического воздействия, женский организм
совершеннее мужского в других отношениях, гораздо более
важных для существа, на которое возложена задача поддер-
жать существование рода.
     Особое место, по его мнению, в жизни женщины за-
нимают обычаи и нравы, которые оказывают существенное
влияние на её самосознание. За ней издавна признают зна-
чение блюстительницы нравов и видят в этом естественно-
консервативном отношении женщины к окружающему строю
и порядку жизни особенность её исторического, культурного
назначения. С «женственностью» философ связывает боль-
шие надежды на исцеление всех коренных недугов современ-
ного общества и человека. Исходя из психологической клас-


                            30



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика