Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Пушкин в русском культурном сознании второй половины XIX-XX веков: Текст лекции

Голосов: 1

В лекции речь идет о наследии Пушкина в русской культуре. В каком смысле Пушкин оставался "центральной фигурой русской культуры", даже не смотря на то, что, начиная с 60-х годов XIX века, он как актуальное поэтическое явление, из нее вовсе исчезает. Тут есть какой-то парадокс русской культуры, и старается обозначить его суть, делая обзор авторитетных и показательных для русского самосознания второй половины XIX - начала XX веков суждений о Пушкине. Лекция записана в рамках проекта "Звуковая энциклопедия" (создание аудиофонда лекций ведущих гуманитариев Санкт-Петербурга). Автор - Муратов Аскольд Борисович, заведующий кафедрой истории русской литературы, профессор, доктор филологических наук. Аудиофайл доступен на сайте http://www.sonoteka.spb.ru.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
                                                                                       Муратов А.Б.



             Пушкин в русском культурном сознании второй половины
                                  XIX-XX веков


      Речь пойдет о наследии Пушкина в русской культуре. Вопрос, который еще сравнительно не-
давно представлялся, как вполне очевидный, и покрывался формулой «Пушкин - наше все», - в на-
стоящее время этот вопрос таковым уже не является. И свидетельством тому могут, например, слу-
жить некоторые последние статьи на эту тему, которые, например, издавал и Пушкинский дом. В
них сделана была попытка выявить принципы пушкинского творчества на фоне того перелома в от-
ношении к Пушкину, который был связан с известной полемикой 1860-х годов. В одной из статей
говорится на эту тему так: «Мы привыкли гордиться тем, что наша литература выражала насущные
интересы общества и стремилась направлять его развитие. Действительно, русская литература - это
как бы больше, чем литература, так же как и «поэт в России - больше, чем поэт». Но мы ничуть не
умалим ее достоинства, если признаем, что подобная модель взаимоотношений литературы и обще-
ства не единственно возможная и не абсолютно безупречная. Осознать это нам может помочь сам
Пушкин. Пушкин, который не желал быть больше, чем человеком, и отказывался стать больше, чем
поэтом; но стал, однако, центральной фигурой русской культуры».
      Мы подойдем к этому же вопросу несколько с другой стороны, то есть постараемся выяснить,
в каком смысле Пушкин оставался «центральной фигурой русской культуры», даже не смотря на то,
что, начиная с 60-х годов XIX века, он как актуальное поэтическое явление, скажем это сразу, из нее
вовсе исчезает. Тут есть какой-то парадокс русской культуры, и я надеюсь обозначить его суть, для
чего мы и предпримем обзор (по неизбежности фрагментарный) авторитетных и показательных для
русского самосознания второй половины XIX – начала XX веков суждений о Пушкине.
      Мысль о том, что пушкинский период русской литературы завершился, была высказана, ка-
жется, впервые еще Белинским. Мы не будем останавливаться на его суждениях о Пушкине в виду
их общеизвестности, и подчеркнем лишь, что предпосылки для переосмысления актуального значе-
ния Пушкина в русской литературе были в значительной мере предопределены принципами «нату-
ральной школы», как школы социального реализма с ее культом Гоголя и требованием ориентации
на конкретные актуальные вопросы общественной жизни. В 1860-х годах это переосмысление обо-
значилось резко и ясно, и связано оно было, как известно, первоначально с «Очерками гоголевского
периода русской литературы» Чернышевского.
      Этому сочинению посвящена огромная литература, что избавляет нас от необходимости под-
робного изложения взглядов Чернышевского на современную ему литературу в ее отношении к
Пушкину. Впрочем, для наших целей достаточно обозначить главное в них, ибо дело было не только


в Чернышевском. Чернышевский лишь наиболее прямо высказал мысль о том, что современная ли-
тература должна быть тенденциозной, то есть должна служить не столько искусству, сколько обще-
ству, ибо, как он говорил, «эпоха безусловного удовлетворения чистою формою для нас миновала».
Чернышевский полагал, что Пушкин не соответствует современным потребностям: он не мыслитель
и не ученый, он лишь поэт формы, и этим определяется его несовременность. Вот характерное одно
из суждений Чернышевского: «Холодность публики усиливалась холодностью самих произведений,
которые имели перед прежними то преимущество, что были совершеннее в художественном отно-
шении, но в которых общество не находило уже ничего, имеющего связь с его жизнью. Торжество
художественной формы над живым содержанием было следствием самой натуры великого поэта,
который был по преимуществу художником. Великое дело свое - ввести в русскую литературу по-
эзию как прекрасную форму Пушкин совершил вполне, и, узнав поэзию, русское общество могло
уже идти далее и искать в этой форме содержание».
      Итак, отношение Чернышевского к Пушкину строится на двух взаимосвязанных тезисах: 1)
Пушкин не удовлетворяет современным потребностям общественной жизни, так как актуально зна-
чимого содержания в его произведениях нет; 2) «чистая поэзия» как творческая деятельность вопло-
тилась в Пушкине вполне, но она не соответствует современным запросам литературы. Второй тезис
не менее важен, чем первый: Чернышевский не отрицает величия Пушкина как поэта, но исходит из
требований современной общественной жизни и приходит к выводу, что современное искусство
должно быть реальным и «отрицательным», как тогда говорили, то есть критическим (отсюда, кста-
ти, критический реализм) по отношению к действительности. И в этом смысле он наследует не Пуш-
кину, в творчестве которого художественная форма торжествует «над живым содержанием», как он
писал, а Гоголю, творчество которого интерпретируется, напротив, как общественно значимое, и в
этом смысле содержательное. Идея эта утвердится в демократической критике 60-х годов сначала
благодаря Добролюбову, а потом (в крайней форме) в статьях Писарева. Она возбудит полемику, в
которой вопрос о тенденции в искусстве станет центральным. Но любопытно, что спорить полеми-
сты будут лишь о характере тенденции, и вопрос о возможности в России литературы как чистой
творческой деятельности, несводимой ни к какой другой (нравственной, общественной, религиозной
и т.д.) по существу будет снят. Это в известной мере предопределит и отношение русской культуры
к Пушкину. Он будет восприниматься, как уникальное чисто художественное явление, неактуальное
для России, однако когда русская критика или эстетика будет пытаться определить значение пуш-
кинского гения, она будет все время или стараться вписать его в круг определенных идей, опять же
нравственных, философских, социальных и других, или – мерить его приоритетными для себя идея-
ми.
      Дружинин, выступивший, в противовес Чернышевскому, с апологией «чистого искусства», а,
следовательно, отстаивавший идею искусства нетенденциозного, оказался тоже тенденциозен. От-
рицая искусство «дидактическое», которое «желает прямо действовать на современный быт, совре-


менные нравы и современного человека», Дружинин так определил смысл поэтической деятельно-
сти: «Твердо веруя, что интересы минуты скоропреходящи, что человечество, изменяясь непрестан-
но, не изменяется только в одних идеях вечной красоты, добра и правды, он (поэт - авт.), в бескоры-
стном служении этим идеям, видит свой вечный якорь. Песнь его не имеет в себе преднамеренной
житейской морали и каких-либо других выводов, применимых к выгодам его современников, она
служит сама себе наградой, целью и значением. Он изображает людей такими, какими он их видит,
не предписывая им исправляться, он не дает уроков обществу, или, если дает их, то дает бессозна-
тельно. Он живет среди своего возвышенного мира и сходит на землю, как когда-то сходили олим-
пийцы, твердо помня, что у него есть свой дом на высоком Олимпе».
      Итак, все преходящее, временное недостойно искусства, его единственная сфера - вечные на-
чала красоты, правды и добра; поэзия есть божественный дар и должна быть чужда всякой дидакти-
ке. Так преобразовалась у Дружинина по существу кантианская идея искусства, как он говорил,
«теория артистическая, проповедующая нам, что искусство служит и должно служить само себе це-
лью». И опору для такого понимания «чистого искусства» он находит в Пушкине: руководствуясь
этой идеей, говорит Дружинин, «поэт, подобно поэту, воспетому Пушкиным, признает себя создан-
ным не для житейского волнения, но для молитв, сладких звуков и вдохновения». Как впоследствии
справедливо заметил В. Соловьев, сторонники так понимаемого «чистого искусства» «вместо закон-
ной автономии для художественной области... проповедуют эстетический сепаратизм». Они ограни-
чили сферу искусства строгими рамками вечных тем, стеснив тем самым свободу творчества: дос-
тойным искусства объявляется не весь наличный, а лишь вполне определенный эстетический опыт.
Характерно, что постоянными при этом будут апелляции к авторитету Пушкина, которые, в сущно-
сти, сведутся к нескольким хорошо известным цитатам: «не для житейского волненья...», «поэт, не
дорожи любовию народной» и т.д.
      Аполлон Григорьев попытался примирить два противоположных взгляда на Пушкина и на-
значение искусства. Вот, что он писал: «Одни хотят видеть в Пушкине отрешенного художника, веря
в какое-то отрешенное, не связанное с жизнию и не жизнию рожденное искусство, - другие застави-
ли бы жреца «взять метлу» и служить их условным теориям... Лучшее, что сказано о Пушкине в по-
следнее время, сказалось в статьях Дружинина, но и Дружинин взглянул на Пушкина только как на
нашего эстетического воспитателя».
      Как вывод из этих слов и появилась теперь уже знаменитая и очень расхожая формула Апол-
лона Григорьева: «А. Пушкин - наше все: Пушкин - представитель всего нашего душевного, особен-
ного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с други-
ми мирами». Нетрудно увидеть, что когда Григорьев говорит: «А. Пушкин - наше все» - он противо-
поставляет двум противоположным тенденциям свою. Для него Пушкин - образ народной нашей
сущности» и в этом смысле – «органическая целость», он «наш самобытный тип, уже мерявшийся с
другими европейскими типами», но «вынесший из этого процесса свою физиологическую, типовую


самостоятельность». Поэтому по Григорьеву Пушкин есть примиряющее начало нашей жизни и не-
даром он «выносил в себе все»: «не только в мире художественных, но и в мире всех общественных
и нравственных наших сочувствий - Пушкин есть первый и полный представитель нашей физионо-
мии». Пушкин Григорьева оказывается вполне в духе 1860-х годов «идеологичным», и неслучайно
именно его идеи окажутся созвучными идеям Достоевского, который, возможно, воспринял их не
непосредственно от создателя органической критики, а через Страхова.
        Впрочем, полемики 1860-х годов вокруг имени Пушкина уже в начале следующего десятиле-
тия теряют свою актуальность, но одним из их следствий было забвение Пушкина. Петр Филиппо-
вич Якубович, знаменитый критик, поэт и народнический деятель, предпринявший на исходе XIX
столетия обзор литературных мнений о Пушкине за полвека, констатировал: «Огромный промежу-
ток времени от статей Писарева до 1880 года, когда открытие пушкинского памятника в Москве со-
провождалось таким шумом речей и литературных споров, по справедливости следует назвать в от-
ношении к Пушкину сплошной бесплодной пустыней. Кажется, за все эти годы можно отметить, как
заслуживающие некоторого внимания, только критические заметки Страхова, появившиеся в разных
изданиях конца 60-х и начала 70-х годов».
        Однако речи и споры уже1880-го года, то есть времени открытия памятника Пушкину, не из-
менили отношения к Пушкину. Самыми известными из этих речей, произнесенных тогда, были речи
Достоевского и Тургенева. Речь Достоевского сводилась к мысли о примиряющем и национальном
значении Пушкина, которое определяется, с одной стороны, тем, что он воплотил тип русского ски-
тальца и положительный тип высокой моральной красоты, а с другой, тем, что Пушкин обладал все-
мирной отзывчивостью - черта русская, говорит Достоевский, свидетельствующая об общечеловеч-
ности русского народа. Все это идеи самого Достоевского, и только его. Это была идеология, по-
строенная на материале пушкинского творчества, и характеристикой пушкинской поэзии она счи-
таться не может. Тургенев говорил тоже о национальном значении Пушкина и констатировал оче-
видный факт: русский читатель равнодушен к Пушкину-поэту. Вот, что он писал: «Возникли неожи-
данные и, при всей неожиданности, законные стремления, небывалые и неотразимые потребности;
явились вопросы, на которые нельзя было дать ответа... Не до поэзии, не до художества стало тогда.
Одинаково восхищаться «Мертвыми душами» и «Медным всадником» или «Египетскими ночами»
могли только записные словесники, мимо которых побежали сильные, хотя и мутные волны той но-
вой жизни. Миросозерцание Пушкина показалось узким, его горячее сочувствие нашей, иногда офи-
циальной славе - устарелым, его классическое чувство меры и гармонии – холодным анахрониз-
мом».
        Тургенев, как видим, имеются в виду те же споры 1860-х годов о пушкинском и гоголевском
«периодах» в русской литературе, имевшие, как мы уже отмечали, своим следствием «забвение»
Пушкина-поэта: «... несколько поколений сподряд прошли перед нашими глазами, - поколений, для
которых самое имя Пушкина было ничто иное, как только имя, в числе других обреченных забвению


имен». По мысли Тургенева, «это забвение было неизбежно», но «молодежь возвращается к чтению
и изучению Пушкина». Обратим внимание на это высказывание, как бы вскользь брошенное замеча-
ние всегда чуткого к жизненным фактам Тургенева: Пушкин как поэт, как поэтический гений исчез
из русской культуры, но читатель к нему возвращается. Это замечание, кажется, находит подтвер-
ждение: в 1887 году, к полувековой годовщине со дня гибели поэта, вышло собрание его сочинений
(в 7 томах, под редакцией П.О. Морозова), которое разошлось, по утверждению П.Ф. Якубовича, в
нескольких миллионах экземпляров. Якубович говорит в связи с этим о «новой эре пушкинской сла-
вы», и хотя он явно преувеличивает, говоря о миллионах экземпляров, но суть проблемы обозначена
здесь точно: это голос читателя, а не литературы. Так обозначился еще один парадокс русской куль-
туры: для читателя Пушкин - наше все как поэтический гений, для литературы же он оказался «за-
бытым».
      При этом Якубович задавал принципиальный вопрос: в столетнюю годовщину со дня рожде-
ния Пушкина не было недостатка в высоких оценках его поэзии; историческое значение поэзии
Пушкина не подлежит сомнению, но, как он пишет: «многим ли этот поэт дорог и близок, как поэт,
взятый вне известного исторического момента? Кто вразумительно объяснит, за что именно и те-
перь, и надолго ли еще, всегда можно будет любить Пушкина, читать и заучивать наизусть?» Но от-
вета на эти вопросы критика конца XIX века не дала.
      Ближе всех к истине был, кажется, Владимир Соловьев, известный философ. Он тоже конста-
тировал, что в столетнюю годовщину со дня рождения поэта практически ничего не говорилось о
Пушкине как о поэте, «об эстетической стороне дела, о значении пушкинской поэзии по существу»,
и далее утверждал, что «пушкинская поэзия есть поэзия по существу и по преимуществу, - не допус-
кающая никакого частного и одностороннего определения. Самая сущность поэзии, - что, собствен-
но, ее составляет или что поэтично само по себе, - нигде не проявлялась с такой чистотою, как у
Пушкина». Однако и для Соловьева «эстетическая сторона дела» обернулась идеологемой, только на
этот раз философской. Для него нет никакого сомнения, что Пушкин был, как он писал: «... чистый
поэт, - и только; чистый поэт имеет своим предметом чистую красоту и - ничего более», однако дело
в том, что для Соловьева как раз «красота сама по себе, по самому существу своему, по внутренней
природе своей есть ощутительная форма истины и добра. Отделить ее от них можно только насиль-
ственно и искусственно: отнять их у нее – значит лишить ее не постороннего чего-нибудь, а ее соб-
ственного внутреннего содержания». Следовательно, чистая поэзия определяется здесь через идею
положительного всеединства, самой важной идеи Владимира Соловьева, или, как он писал, всеедин-
ства Добра, Истины и Красоты. Соловьев придал тенденциозный философский смысл понятию
«чистая поэзия», но впрочем, он, кажется, был действительно ближе всех к истине, когда утверждал
в статье «Судьба Пушкина», что Пушкин - «чистый поэт», которому не нашлось бы места в тенден-
циозную эпоху, последовавшую за его смертью.


      Итак, в русском культурном сознании Пушкин был величайшим чисто поэтическим явлени-
ем, чисто художественным гением (по существу, в кантовском смысле этого понятия). Это и имел в
виду Чернышевский, когда называл Пушкина поэтом художественной формы, и Дружинин, и Со-
ловьев, говорившие о «чистом искусстве», и Тургенев, отмечавший, что главное в Пушкине - «клас-
сическое чувство меры и гармонии». Однако одновременно то же культурное сознание стремилось
непременно найти в Пушкине тенденцию, тем самым, отрицая именно то, что определяло его вели-
чие. И не имеет существенного значения, какого рода была эта тенденция: социальная, религиозная
или философская, консервативная или радикальная. Любая из них лишает поэтическое творчество
его автономии, стесняет свободу творчества, так как связывает его с чуждыми ему познавательными
целями. В итоге получается, впрочем, достаточно логичный результат. Суть его наиболее резко вы-
разил Мережковский, который писал: «Трагизм русской литературы заключается в том, что, с каж-
дым шагом все более и более удаляясь от Пушкина, она вместе с тем считает себя верной храни-
тельницею пушкинских заветов». Свидетельством этого «удаления от Пушкина» служит, по Мереж-
ковскому, в частности то, что с Пушкиным не спорят, его учат наизусть, но по существу не знают,
его признают великим поэтом, но «стихи его кажутся такими же холодными и ненужными для дей-
ствительно русской жизни, как хоры греческих трагедий или формулы высшей математики». В ито-
ге, как заключает Мережковский, «слава Пушкина становится все академичнее и глуше, все непо-
нятнее для толпы». Но дело было не только в «толпе». Для Мережковского Пушкин не современен.
В статье, которая называется «Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев» он писал: «Пушкин
умен, но его поэзия не столько умная, сколько мудрая, вещая. Его сознание уже не наше. Вот почему
он вечен, но не современен. Именно здесь, в сознании нашем, Тютчев современнее Пушкина». Тют-
чев для Мережковского «современнейший из современников» потому, что он «поэт сознания». Не-
красов - потому, что «наша поэзия - не только поэзия, но и пророчество; не только созерцание, но и
действие», «и в этом он ближе нам, чем Пушкин; в этом нам больше с ним по пути».
      Такой взгляд на Пушкина явился прямым следствием символистских эстетических идей. При
всем их конкретном многообразии, в них было нечто исходное общее, и это общее дает основание
говорить о том, что высказанный Мережковским взгляд на Пушкина не был только его личным убе-
ждением.
      Философской предпосылкой символизма была мысль о том, что познание мира заключено в
самом процессе творчества, и процесс этот имеет мистическое значение. Иначе говоря, мир явлений,
который предстоит сознанию художника, хаотичен, исходного принципа созерцания нет, и самопо-
знание возникает в слове из столкновения темного хаотического мира внутреннего духа и столь же
темного мира явлений. В итоге - знание есть результат слияния творческого «я» и хаоса, а творчест-
во – мистическое познание Абсолюта, познание сверхреального сквозь непосредственно чувствен-
ное. Личность, согласно наиболее общим символистским идеям, конструирует некое соотношение
ноуменального и феноменального бытия. Это гносеологический процесс, творческий в своей основе


и эстетический по своей природе, ибо красота понимается как сущность мира (панэстетизм). Но если
искусство преследует познавательные цели, то совершенно логично будет утверждение, что Пушкин
вечен, но не современен.
      Именно эта логика определяет, например, отношение к Пушкину Вячеслава Иванова. Выде-
ляя в «заветах символизма» «отличительные признаки чисто символического художества», Вячеслав
Иванов различает символизм сознательный и бессознательный. В первом случае речь идет о созна-
тельно выраженном «параллелизме ноуменального и феноменального» бытия, то есть о «гармониче-
ски найденном созвучии того, что искусство изображает как действительность внешнюю (realia), и
того, что оно провидит во внешнем, как внутреннюю и высшую действительность (realiora)», о соот-
ветствии, соотношении между явлением «и его умопостигаемою или мистически прозреваемою
сущностью». Таково творчество поэтов-символистов. Но у них были непосредственные предшест-
венники, которые бессознательно творили в символическом роде. В этом случае, по Вячеславу Ива-
нову, признаком символического художества будет «особенная интуиция и энергия слова», которое
рождается поэтом как «тайнопись неизреченного»: оно есть предел и вместе с тем запредельное –
буквы внешнего опыта и «иероглифы (иератическая запись) внутреннего опыта». Таким художни-
ком, «истинным родоначальником истинного символизма», был Тютчев, которого «окружали» и это
поразительно, кто: Жуковский, Баратынский, Гоголь, Лермонтов и Пушкин. В пояснение этой мысли
о Пушкине сказано несколько слов, которые, скорее, есть необходимая красивая оговорка, чем ха-
рактеристика по существу. Пушкин, говорит Вячеслав Иванов, «подобный алмазу редчайшей чисто-
ты и игры, не мог не преломить в своих гранях, где отсветилась вся жизнь, и раздробленные, но ос-
лепительные лучи внутреннего опыта», однако «было бы неправильно» назвать его, как и других пи-
сателей, перечисленных здесь, «окружавших» Тютчева, символистами.
      Не стал (и не мог стать) Пушкин живой традицией и для Брюсова. Не смотря на всю огром-
ность сделанного им в пушкиноведении (82 работы), Брюсов не мог принять пушкинского взгляда
на смысл и значение поэзии. «Всякое поэтическое произведение есть синтез двух (или большего
числа) идей», - пишет Брюсов в статье, посвященной стихотворению Пушкина «Пророк». Этот тезис
для Брюсова есть «предпосылка всякой поэтики», ибо поэзия есть форма синтетического познания:
«где нет синтеза, нет поэзии, нет искусства», пишет Брюсов. Стихотворение Пушкина строится на
антиномии: поэт - обыкновенный человек, и поэт - не простой смертный. Эта антиномия может быть
снята только поэтическим синтезом, так как научно или аналитически она снята быть не может.
Пушкин, воспитанный на идеалистической послекантовской философии, снимает антиномию, вводя
трансцендентное: человек есть частный случай пророка, обыкновенный человек сверхъестественное
вдохновение получает свыше. Брюсов в статье о пушкинском «Пророке» преследует чисто ученые
цели и остается ученым-пушкинистом, но его эстетическая позиция все равно дает о себе знать. Как
поэта-символиста Брюсова не устраивает само исходное пушкинское противопоставление жизни по-
эта и его искусства: поэт есть единая поэтическая познающая субстанция, «душа не должна ждать


божественного глагола, чтобы встрепенуться»; не священная жертва, а «только жреческий нож, рас-
секающий грудь, дает право на имя поэта». Этот вывод есть прямое следствие одной из главных за-
поведей символизма: если поэзия обладает гносеологическим смыслом, то поэт как человек по-
знающий не может быть противопоставлен познающему поэту.
      Этими примерами мы и ограничимся, хотя и отдаем себе отчет в том, что они лишь примеры,
хотя и очень, кажется, выразительные. Чтобы сделать окончательные выводы, нужно обстоятельное
исследование, которого до сих пор нет, и в котором подверглись бы анализу все сколько-нибудь зна-
чимые оценки Пушкина не только в конце XIX века и в символистскую эпоху, но и в последующие
годы, когда, например, возникает проблема «моего Пушкина» у Ахматовой и Марины Цветаевой.
Однако и представленный материал дает пищу для размышлений.
      В начале XX века снова возник тот же вопрос, который в 1880-м году задавал Тургенев, а в
1890-м Якубович: способна ли русская культура возвратиться к Пушкину? «Пушкин поставлен на
свое место, - и место это, первого русского поэта, утверждено за ним, - писал в 1912 году Василий
Розанов, - Но это всероссийское признание, торжественное и национальное, почти государственное,
- наконец, признание литературное и ученое - не то, о чем мечтается и что нужно: нужно не ему, а
нам». Мечталось же Розанову о том, чтобы Пушкин вернулся в каждую семью в качестве «просто
поэта», ибо «Пушкин - это покой, ясность и уравновешенность. Пушкин - это какая-то странная веч-
ность». В нем ничто не устарело потому, что он «был в высшей степени не специален ни в чем: и от-
сюда-то его вечность и общевоспитательность». Розанов конкретизировал свою мысль, отметив, что
поэзия Пушкина лишена любой утилитарной конкретности – социальной, бытовой, религиозной,
философской или эмоциональной, что она отвечает лишь врожденному чувству гармонии, заклю-
ченному в человеческом переживании. В Пушкине не было ничего язвительного, завистливого и
презрительного, он негодовал, «но ядом не облил ни одну страницу». В объяснении этом существен-
но и указание на автономность поэтического творчества, и на то «классическое чувство меры и гар-
монии», о котором как об отличительном качестве пушкинской поэзии говорил еще Тургенев. Этим
качеством искусство обращено к особому человеческому опыту, особому чувству красоты, заложен-
ному в человеке. О нем говорил и Пушкин, когда утверждал, что цель поэзии – поэзия. Она творится
силою вдохновения, считал Пушкин, которое «есть расположение души к живейшему приятию впе-
чатлений, следственно к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных».
Притом вдохновение - именно «расположение души», и его нельзя смешивать с каким-либо челове-
ческим чувством, например, чувством восторга, ибо, как писал Пушкин: «... восторг исключает спо-
койствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающей
частей в их отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно не в силе
произвесть истинное великое совершенство (без которого нет лирической поэзии». «Поэзия, - писал
Пушкин в другом случае, - которая по своему высшему, свободному свойству не должна иметь ни-
какой цели, кроме себя самой, кольми паче не должна унижаться до того, чтоб силою слова потря-


сать вечные истины, на которых основаны счастие и величие человеческое...» Или более конкретно -
на полях статьи П. Вяземского: «Поэзия выше нравственности - или по крайней мере совсем иное
дело. Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? Разве их одна поэтическая сторо-
на».
       Современные пушкинисты говорят о том, что в пылу критических баталий «был потерян
«рай» русской литературы», так называется одна из последних статей. При этом «вину» за эту поте-
рю они теперь склонны возложить, главным образом, на так называемую демократическую критику
XIX века. Она, конечно, сделала «свое дело», однако вряд ли в «потере» была только ее «вина»: поч-
ти вся русская литература второй половины XIX и начала XX века в целом оказалась больше, чем
литературой. Она была общественным мнением, политикой, наукой, философией, этикой - и очевид-
но, что «чистая поэзия» в пушкинском смысле оказалась анахронизмом, а «лелеющая душу гуман-
ность», как говорил о Пушкине Белинский, неактуальной. Так случилось, что высокая поэзия, всеми
признаваемая за таковую, оказалась невостребованной. Впрочем, невостребованной самой литерату-
рой, в то время как читатель все равно читал Пушкина и почитал его в качестве непревзойденного
гения не вопреки его неактуальности, а именно потому, что Пушкин непревзойденный поэтический
гений. Пушкина ведь знают и почитают все, даже те, кто его ниспровергал или считал неактуаль-
ным: ведь какую необыкновенную осведомленность в его поэзии каждый из них обнаруживал. И
причина этому ясна: в каждом человеке никогда не может заглохнуть чувство прекрасного как тако-
вого. Эту простую мысль опять-таки очень точно сформулировал Розанов: он был «просто поэт»,
«на все благородное давший благородный отзвук. Скажите: когда этому перестанет время, когда это
станет «не нужно»? Так же это невозможно, как и то, чтобы «утратили прелесть и необходимость»
березовая роща и бегущие весною ручьи». Но так случилось, что наше культурное сознание не мог-
ло успокоиться на этой простой мысли, и возник парадокс Пушкина в нашем культурном сознании.
                                  Библиография к лекции
Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. – М., 1975. – Т.7. – С.180.
Гинзбург Л.Я. Поэзия действительности // Гинзбург Л.Я. О лирике. – Л., 1974. – С. 172–242.
Григорьев А. Литературная критика. – М., 1967.
Долинин А.С. Достоевский и Страхов // Долинин А.С. Последние романы Достоевского: Как созда-
вались «Подросток» и «Братья Карамазовы». – М.; Л., 1963. – С. 333–341.
Дружинин А.В. Литературная критика. – М., 1983
Иванов В. Родное и вселенское. – М., 1994.
Кондаков И.В. «Потерянный рай» русской литературы: Проблемы возвращения //
Мельшин Л. <Якубович П.Ф.> Очерки русской поэзии. – СПб., 1904.
Мережковский Д.С. Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев. – Пг., 1915.
Мережковский Д.С. Пушкин // Мережковский Д.С. Полн. собр. соч.: В 24 т. – Т.18. – М., 1914. – С.
161–169.
Муравьева О.С. Не унаследованное наследство: Писатель и общество в концепции Пушкина // Пути
и миражи русской культуры. – СПб., 1994. – С. 155–190.
Пути и миражи русской культуры. СПб., 1994. – С. 191–221.
Розанов В.В. Мысли о литературе. – М., 1989.
Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т.7. – М.; Л., 1949. – С.41.
Соловьев В. Литературная критика. – М., 1990.


Соловьев В.С. Первый шаг к положительной эстетике // Соловьев В.С. Соч.: В 2 т. – Т.2. – М., 1988.
– С. 549.
Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. – М., 1986. – Т.12. – С. 347.
Чернышевский Н.Г. Литературная критика. – М., 1981
Шмид В. Проза и поэзия в «Повестях Белкина» // Шмид В. Проза и поэзия: Статьи о повествовании в
русской литературе. – СПб., 1994. – С. 9–34.



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика