Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Семиотические основания техники и технического сознания

Голосов: 0

В монографии анализируется терминологический аппарат семиотики в рамках эпистемологии, теории коммуникации и онтологии. «Техническое сознание» рассматривается как проективный семиозис, обеспеченный взаимодействием фантазии, рассудочных схем естественных и искусственных языков и материального воплощения. «Технические объекты» вводятся в рамках различия между первой, второй и третьей природой, задаваемого прогрессом техники. Монография публикуется впервые и предназначена специалистам в сферах общей семиотики и философии техники.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    52 
 
воспри нятое  мыслилось  в  качестве  формы  для  отсутствующего  в  да н-
ный момент времени в данном акте восприятия содержания. Если пр о-
должить  эту  мысль  и  сказать,  что  отсутствующее  содержание  может 
мыслиться  и  как  тезис,  и  как  его  отрицание  (как  действительность  и 
как  её  отрицание),  то  можно  увидеть  две  стратегии,  реализуемые 
прагматикой  и  зафиксированные  в  ряде  исходных  принципов  инте р-
претации,  принадлежащих  различным  научным  традициям.  Первую 
стратегию  можно  назвать  редукционистской,  вторую  – антиредукци о-
нистской.  Ред укционистской  будет  та  стратегия,  в  соответствии  с  ко-
торой  содержание  знака  (текста)  как  формы  ограничивается  реперту а-
ром, реконструируемым на основании данной в этом знаке синтактики 
и  семантики.  Антиредукционистской  – та,  в  соответствии  с  которой 
содержа ние  включает  в  себя  не  только данное, но  и  его отрицание  как 
выход  за  границы  наличной  в  данном  знаке  (тексте)  синтактики  и  с е-
мантики.  Поскольку  «репертуар»  – это  термин  семантики,  каковая  в 
свою  очередь  неизбежно  дана  через  призму  синтаксиса,  понятно,  что  
прагматические стратегии на самом деле лишь определяют возможное 
(допустимое)  отношение  реципиента  знака  к  его  денотатам  или  рефе-
рентам.  Наиболее  известные  принципы,  выражающие  редукционис т-
скую  стратегию,  выражены  в  структуралистской  модели  ответа  на  в о-
пр ос  «что  хотел  сказать  автор»,  согласно  которой  всё,  что  он  хотел 
сказать, он сказал в тексте, который создал, соответственно эта страт е-
гия исключает любые интерпретации, выходящие за пределы данных в 
тексте  синтаксических  структур  и  репертуара.  Наиболее  вл иятельные 
антиредукционистские принципы  – это принцип герменевтической д о-
верительности  Г.Ф.  Майера,  принцип  милосердия  или  доверия 
У.  Куайна    и  принцип  (Vorgriff)  совершенства  Г. -Г.  Гадамера,  в  соо т-
ветствии  с  которыми  воспринимаемый  текст  не  может  считатьс я  ли-
шённым содержания до тех пор, пока не будет выявлено обратное. Эта 
стратегия позволяет учитывать любые возможные интерпретации, по з-
воляющие  знаку  как  некоторой  форме  реализовать  определённое  с о-
держание  коммуникации.  Понятно,  что  слово  «любые»  по  отноше нию 
к  наличному  содержанию  текста  (как  его  синтаксису  и  семантике) 
означает  лишь  возможность  отрицания  данного  наличного  содерж а-
ния, осуществляемого с учётом именно данного содержания, а не како-
го -то иного.   

53 
 
Распознавая  воспринимаемое  как  текст  (речь)  на  оп ределённом 
языке,  т.е.  как  сформированную  определённым  семиотическим  мех а-
низмом,  реципиент  неизбежно  находится  в  ситуации  сравнения  си н-
таксиса, как он с ним знаком, и синтаксиса, как он его встречает в те к-
сте.  Значение  как  «новое»  на  синтаксическом  уровне  для  получателя 
раскрывается  в  этом  сравнении  как  неизвестная  ему  синтаксическая  
конструкция или как нарушение известной ему конструкции.   
В качестве определённого механизма осуществления содержания 
коммуникации синтаксические значения функционируют неосоз нанно, 
если  получатель  имеет  дело  с  текстом  на  языке,  которым  он  владеет, 
либо  эти  значения  должны  быть  осознаны  как  правила  осуществления 
коммуникации  в  процессе  самой  коммуникации.  В  последнем  случае 
реципиент  может  руководствоваться  лишь  антиредукционис тской 
прагматической  стратегией,  подразумевая  в  том,  что  обладает  вне ш-
ними  признаками  текста,  наличие  механизма  осуществления  семант и-
ки.  Здесь  возникает  существенная  проблема  отграничения  текста  от 
контекста  (и  даже  от  паратекста).  Если  понимать  под  контекстом  не 
не -текст, т.е. не внеязыковую действительность, но семиотический м е-
ханизм,  язык,  в  котором  осуществляется  текст,  тогда  синтаксическое 
значение  возможно  лишь  на  фоне  известного  получателю  языка  как 
контекста  для  воспринимаемого  им  в  данный  момент  те кста.  Соответ-
ственно ,  если  язык  не  известен  (а  речь  может  идти  о  любом  языке,  от 
художественного  языка  постмодернизма  до  языка  арифметики),  то  р е-
ципиент  находится  в  ситуации  неразличения  механизмов  языка  как 
кодов,  позволяющих  тексту  быть  речью  на  данном  я зыке,  и  специфи-
ческих внутритекстовых механизмов, формулирующих уникальное с о-
держание,  коммуницируемое  в  данном  тексте.  Поэтому  для  того,  чт о-
бы  синтаксические  значения  как  содержание  коммуникации  для  рец и-
пиента были возможны, необходим языковой контекст, а  если нет во з-
можности  его  установить,  то  необходимо  его  постулировать  на  осн о-
вании установленных данных.   
Семантическое  измерение  для  получателя  является  в  некотором 
смысле высшим уровнем семиозиса. Распознав нечто в восприятии как 
текст,  распознав    в  текс те  систему  синтаксических  правил,  реципиент 
соотносит  отдельный  знак  данного  текста  (или  сам  текст  как  знаковое 
средство)  с  его  означаемым  и  денотатом.  Если  согласиться  с  тем,  что 
система синтаксических значений, устанавливающих место отдельного  

54 
 
знака  в  да нном  синтаксисе,  задаёт  знаку  его  означаемое  (другими  сл о-
вами,  означаемое  или  план  содержания  знака  являются  функцией  с и-
стемы),  тогда  значение  как  «новое»  возможно  здесь  как  переозначив а-
ние  предмета  реальной  действительности,  как  установление  новой 
корреля ции  между  планом  содержания  знака  и  тем  предметом,  кот о-
рый этот знак обозначает. Можно сказать, что значение как «новое с о-
общение»  – это расширение  границ  знания,  артикулируемое  как  новое 
соотношение  действительности  (денотата,  репертуара)  и  способа  её 
обо значения  в  знаке,  т.е.  это  тот  момент  знака,  который  Г.  Фреге 
назвал  смыслом  как  способом  данности  обозначаемого.  Значение  как 
определённое содержание коммуникации раскрывается как означаемое 
знака,  выражающее  способ  связи  знакового  средства  и  денотата,  т. е. 
вновь как означаемое или план содержания знака.   
Таким образом, отправитель, вступая в коммуникацию, замещает 
знаком  действительность  и  через  механизм  языка  формирует  сообщ е-
ние  о  данной  действительности,  т.е.  возвращается  к  ней  в  коммуник а-
ции  через  план  содержания  знака.  Получатель  воспринимает  некот о-
рую действительность языка, распознаёт её в качестве таковой и на о с-
новании  собственного  знания  языка  (как  способа или  механизма  зам е-
щения действительности знаком) возвращается через план содержания 
к  действ ительности.  Если  содержание  коммуникации  у  отправителя  и 
у  получателя  совпадают,  то  это  будет  одна  и  та  же  действительность 
(один и тот же денотат знака), если нет, то действительность будет о т-
личной.  Стоит  ещё  раз  подчеркнуть,  что  для  отправителя  коммуник а-
ция  «начинается»  с  формулирования  отношения  знакового  средства  и 
денотата,  а  для  получателя  – с  восприятия  заданного  языком  соотн о-
шения знаковых средств без возможности его переформулировать. С о-
держание  коммуникации  существенно  определяется  не  только  язык ом 
(знаковым средством), но и действительностью (денотатом)  – именно в 
этом  смысле  мы  говорим  о  том,  что  проблема  действительности  в 
коммуникации  – это  проблема  получателя  сообщения,  который  нах о-
дит  в  акте  восприятия  уже  определённое  соотношение  языка  и  со об-
щения,  через  которое  реконструирует  синтаксис,  извлекая  план  соде р-
жания и  лишь  в конце  этого пути  связывая  план  содержания  с  денот а-
том как предметом реальной действительности.  
Коммуницируется  определённое  отношение  языка  и  действ и-
тельности,  означивается  специфический  элемент  этого  отношения,  р е- 

55 
 
ализуемый  в  одном  знаке  языка.  Данная  схема  беспроблемно  функц и-
онирует,  пока  коммуникация  ограничивается  ассерторическими  су ж-
дениями  (или  повествовательными  предложениями  изъявительного 
наклонения) о внешней реально сти, доступной для органов чувств: как 
только мы пытаемся выйти за пределы наблюдаемого или даже за пр е-
делы  общего  для  некоторой  группы  субъектов  репертуара,  сразу  воз-
никает  проблема  действительности:  например,  о  чём  идёт  речь  в  по э-
зии П.  Хандке или прозе  В. Сорокина, где репертуар, которым польз у-
ется  Г.В.Ф.  Гегель  в  «Феноменологии  Духа»  и  т.п.  Одно  из  популя р-
ных  в  последние  десятилетия  решений  проблемы  действительности  в 
коммуникации  предлагает  замену  действительности  действительн о-
стью  языка  (модель  бескон ечного  семиозиса  в  постмодернизме)  или 
замену действительности сознания действительностью языка (гипотеза 
Сепира -Уорфа).  Первый  случай  просто  абсурден,  поскольку ,  напр и-
мер ,  человеческие  пальцы,  держащие  ручку  для  письма,  не  являются 
языком,  на  котором  этой  ручкой  пишется,  хотя  вполне  могут  быть  де-
нотатом знака, т.е. объектом описания. Во втором случае (если закрыть 
глаза  на  вопрос  о  том,  где  находится  сознание  в  ситуации  перевода  с 
одного языка на другой, если это сознание и есть язык),  допуская, что 
содер жание  коммуникации  – это  отношение  языка  к  самому  себе,  т.е. 
метаязык,  и  допуская  изоморфизм  или  тождество  синтактики  для  яз ы-
ка  и  метаязыка,  представим  прагматику  как  ситуацию  перевода:  мы 
получим  ситуацию,  в  которой  любое  именование  (любая  референция) 
ест ь лишь перевод с одного языка на другой. Очевидно, что если ден о-
тат  знака  тождественен  плану  содержания,  семантика  тождественна 
синтактике.  Эта  точка  зрения  редукционистской  прагматической  стр а-
тегии,   т.е.  очевидное  (хотя и  крайне продуктивное)  снятие  слож ности 
системы  коммуникации.  Другими  словами,  это  лишь  частный  случай 
коммуникации, подразумевающий субъектов коммуникации в качестве 
своего рода «функций» этого процесса.  
Если  же  не  элиминировать  проблему  действительности,  тогда 
необходимо  признать,  что  ск орее  коммуникация  является  функцией 
субъекта,  нежели  наоборот,  так  что  проблема  соотношения  денотата, 
знакового  средства  и  означаемого  в  знаке  – это  проблема  некоторого 
единства  (как  выразился  бы  Э.  Кассирер,  «единства  формы»)  челов е-
ческого  сознания.  Если  человек  как  субъект  коммуникации  был  бы 
функцией  коммуникации,  тогда  сама  коммуникация  была  бы  чем -то  

56 
 
вроде  «абсолютного  духа»  Г.В.Ф.  Гегеля,  по  отношению  к  которому 
человек  выступал  бы  лишь  определённой  формой  его  объективации. 
Нам  представляется  более  ре алистичным  исходить  из  обратного,  а 
именно  рассматривать  субъектность  человека  как    исходный  момент 
любых  рассуждений  о  человеческой  деятельности,  а  коммуникацию  – 
как  одну  из  форм  объективации  данной  субъектности,  параллельную 
познанию, пониманию и поступку.  
Если  мы  соглашаемся  с  тем,  что  коммуникация  – это  одна  из 
функций человека ,  и с тем, что эта функция заключается в трансляции 
действительности,  то  необходимо  конкретизировать  само  понятие 
транслируемой  действительности.  Действительность  – это  всегда    н е-
что  интериоризованное  человеком,  т.е.  действительность  познания. 
Вместе с тем, действительность  – это действительность самого челов е-
ка,  осуществляющего  познание.  Чтобы  понять,  что  такое  коммуник а-
ция, необходимо рассмотреть её как деятельность с точки зрен ия чело-
века как её субъекта, поставив вопрос о соотношении коммуникации и 
прочих  функций  человека.  Соответственно  необходимо  занять  мет а-
физическую  позицию,  предпосылки  которой  будут  границами  пол у-
ченного  таким  образом  понятия  действительности,  т.е.  будут  опред е-
лять её сущность и способы существования.  
Наиболее  реалистическая  граница,  по  отношению  к  которой 
можно  попытаться  определить  понятие  действительности  (Дх  комм у-
никации),  – это  граница  внешнего  и  внутреннего  в  человеке,  граница 
между  «объектами»,  получаемыми  в  восприятии,  и  «объектами»,  п о-
лучаемыми  в  представлении.  Восприятие  – это  деятельность,  связыва-
ющая  человека  с  внешним  миром,  то,  что  Н.  Гартман  назвал  познани-
ем  как  превращением  «сущего  в  объект»,  т.е.  некоторая  неизбежная  и 
необходимая  корреляция  человека  с  природой,  возможная  в  силу  пр и-
родных  механизмов.  Представление  – это  осуществление  полученного 
в  восприятии  объекта  в  сознании  человека,  некоторое  внутреннее  о т-
ношение  к  этому  объекту.  Понятно,  что  вводя  это  разграничение,  мы 
занимаем  идеалисти ческую  позицию  в  духе  немецкой  классики,  соо т-
ветственно,  оставляя  за  рамками  данно го параграфа  метафизические 
аспекты  и  неизбежные  следствия  этой  позиции,  отметим,  что  говоря  о 
действительности  как  о  действительности  бытия  (Д -бытия),  мы  имеем 
в  виду  объект ы  восприятия  и  представления,  в  случае  действительн о-
сти сознания (Д -сознания) – способы осуществления данных объектов,  

57 
 
т.е.    непосредственно  деятельность  восприятия  или  представления. 
Можно  сказать,  что  в  первом  случае  речь  идёт  об объектах,  статус  ко-
торых  обусловлен  их  природой,  а  во  втором  случае  – о  механизмах, 
осуществляющих  эти  объекты,  хотя  при  этом  нужно  оговориться,  что 
механизмы  осуществления  внешних  объектов  и  внутренних  объектов 
познаваемы  (и  выражаемы)  принципиально  различным  образом,  даже 
если  допустить, что они обладают общим основанием.  
Мы  исходим  из  того,  что  представление  как  способ  осуществл е-
ния  объектов  в  сознании  – это  деятельность  знакообразования,  не  яв-
ляющаяся ,  однако ,  коммуникативной  деятельностью.  Собственно  р е-
презентация  замещает  об ъект,  полученный  в  восприятии  (или  т.н. 
«непосредственную  данность  объекта  в  восприятии»),  знаком  этого 
объекта,  обеспечивая  таким  образом  возможность  осуществления 
внутренней  работы  (т.е.  такой,  которая  уже  не  является  импрессией) 
сознания  с  данным  объект ом.  Скажем,  нечто,  полученное  в  воспри я-
тии,  идентифицируется  мною  как  стол,  и  сам  этот  акт  идентификации 
подразумевает для меня возможность дальнейшего представления ст о-
ла уже как знака (т.е. «стола»), но не как объекта восприятия.  
В свете сказанного очеви дно,  что Дх как Д -бытия – это действ и-
тельность  с  наибольшей  валентностью  (другими  словами,  объект  м о-
жет быть каким угодно), поскольку он зависит от индивидуальной де я-
тельности как восприятия, так и представления, с их индивидуальными 
содержаниями.  В  свете  идеалистической  позиции  мы  можем  утве р-
ждать,  что  Д -сознания  – это  общие  всем  людям  (т.е.  всем  возможным 
субъектам  коммуникации)  механизмы  осуществления  действительн о-
сти  как  таковой.  Соответственно,  основной  вопрос,  который  должна 
решить  семиотическая  теори я  коммуникации – это  вопрос  о  способах 
корреляции  в  коммуникации  Д -сознания  и  Д-бытия  между  отправит е-
лем и получателем.  
    

58 
 
Глава 2.  
Интерпретация  – Рецепция и проекция  – Понимание и выражение. 
Проблема нового  – Фикциональное  и техническое  
 
Сущее  включает  в  себя  взаимодействующие  среды  семиозиса 
(«слои  бытия»  в  классической  терминологии),  познание  позволяет 
учитывать  одни  среды посредством других, коммуникация делает  во з-
можной  сообщение  о  недоступных  другому  субъекту  положениях. 
Взаимодействие  сред  семиозиса,  выражение  одного  содержания  п о-
средством  другого,  выражение  одной  среды  посредством  другой  – это 
интерпретация,  возможная  как  в  рецептивном,  так  и  в  проективном 
ключе.  
 
Интерпретация  
 
Интерпретация,  её  понятие,  круг  задач  и  границы  приемлемых 
возможностей  являются  предметом  обсуждения  на  протяжении  всей 
истории  европейской  герменевтики.  Сейчас  задача  в  том,  чтобы  пр о-
яснить стратегии интерпретации, возникающие при определении этого 
базового понятия через антитезу интерпретация/понимание, и показать 
некоторые  ограничения  стратегий  содержательного  истолкования, 
возникающ ие при следовании техническим семиотическим моделям.  
Интерпретация  или  процедура  декодирования  знака  представл я-
ет собой переход от знака к его значению, то есть реконструкцию об о-
значаемого  знако м  объекта  или  такую  семиотическую  деятельность 
субъекта,  в  которой  он  использует  в  отношении  некоторого  знака  не 
только прагматическое и синтаксическое, но и семантическое правило. 
Интерпретация  – это  выбор  и  применение  семантического  правила. 
Вплоть  до  XX  в. интерпретация  рассматривается  как  понимание  в  том 
смысле,  что  в  традиции  Августина  «переход  от  знака  к  его  значению» 
определяется  как  понимание  [Кузнецов ,§1.1],  так  что  всякая  работа  с 
семантическим  правилом  по  определению  является  пониманием.  В 
лучшем  случае  можно  было  определить  интерпретацию  как  процесс, 
ведущий  к  пониманию,  а  понимание  – как  целевой  результат  инте р-
претации,  предложив  тем  самым  некоторую  ступенчатую  модель  и н-
терпретационных  (семантических)  переходов  знак-значение,  ведущих 
к означенно й цели.  

59 
 
С  разработкой  и  усложнением  представлений  о  семантическом 
измерении семиозиса необходимо трансформируются и представления 
о соотношении интерпретации и понимания. Исходным является дву х-
компонентное  отношение,  включающее  собственно  знак  и  обознача е-
м ый  данным  знаком  объект,  это  интуитивно  принимаемая  в  качестве 
исходной  экстерналистская  точка  зрения  здравого  смысла,  которая 
требует  отождествления  интерпретации  и  понимания.  Однако  уже  в 
сформулированном  Ф.  де  Соссюром  двухкомпонентном  отноше нии 
означаю щего  и  означаемого  [Соссюр  2004 .]  (где  означающее –  это 
собственно знак, а означаемое  – место данного знака в системе знаков) 
отождествление  такого  рода  провести  крайне  сложно.  Для  сформул и-
рованного Г.  Фреге отношения знака, смысла и значения [ Фреге 2000], 
в котором наряду со знаком и смыслом (в терминах Соссюра это озн а-
чающее  и  означаемое)  учитывается  значение  как  реальный  референт 
знака, подобного рода тождество вообще теряет какой -либо методоло-
гический смысл.  Сказанное верно и для модели семан тики Ч.С. Пирса 
и  Ч.У.
 Морриса  [Nöth  2000 ],  где  к  трём  указанным  компонентам  д о-
бавляется  интерпретанта  в  виде  некоторого  навыка,  позволяющего 
знаку быть знаком, то есть осуществлять референцию.  Если  мы  используем  четырехкомпонентную  модель  семантики, 
называя  значени ем  обозначаемый  объект,  смыслом  – синтаксическое 
место  знаковой  (языковой  или  иной)  системы,  посредством  которого 
значение  задаётся  (означивается),  знаком  – выраженный  в  некотором 
субстрате носитель функций обозначения и означивания, интерпрета н-
той  – услов ие  возможности  для  знака  осуществлять  функции  обозн а-
чения  и  означивания,  то  процедура  интерпретации  для  субъекта  сем и-
озиса  подразумевает  работу  со  значением,  понимание  –  работу  со 
смыслом  (собственно  понимание  – это  обращение  выражения,  то  есть 
слушающий  н ечто  понимает  там,  где  говорящий  нечто  выражает),  р а-
бота с интерпретантой подразумевает процедуру применения или упо-
требления  знака.  Данный  набор  дефиниций  позволяет  согласиться  с 
мыслью А.  Бюлера о том, что «понимание  – это всегда правильное п о-
нимание  (Ri chtig-Verstehen).  Интерпретация,  напротив,  может  быть 
правильной  или  неправильной,  как  минимум  успешной  или  неуспе ш-
ной.  Интерпретирование ,  таким  образом ,  не  обязано  заканчиваться 
успехом» [ Bühler, S.119].   

60 
 
Интерпретация  как  в  смысле  процедуры  поиска  субъект ом  зна-
чения  знака,  так  и  в  смысле  её  целевого  результата,  то  есть  реализ о-
ванного  семантического  правила,  в  исторической  перспективе  оказ ы-
вается подвержена различным ограничениям, отвечающим на требов а-
ния  технической  или  философской  герменевтики.  Соотнесени е  проце-
дуры интерпретации с набором ограничений, требуемым той или иной 
дисциплиной  герменевтики,  мы  в  дальнейшем  будем  называть  страт е-
гией  интерпретации,  понимая  под  технической  стратегией  огранич е-
ния,  накладываемые  технической  герменевтикой,  под  содержат ельной 
стратегией  – ограничения философской герменевтики.   
Наиболее  существенное  отличие  в  технических  стратегиях  – это 
различие  в  том,  что  является  субстратом  знака.  Оно  отвечает  на  в о-
прос,  что  собственно  может  быть  подвергнуто  толкованию,  только 
языковые  знаки  или  в  том  числе  и  неязыковые  факты.  Г.  Шольтц  ввёл 
эту  дифференцию  в  исторической  перспективе  как  переход  от  класс и-
ческой  филологической  интерпретации  (так  называемой  «сильной  и н-
терпретации»)  Ф.  Шл ейермахера  и  А.  Бёка  к  «слабой  интерпретации», 
напри мер,  интерпретации  фактов  в  свете  теории  у  К.Р.  Поппера 
[Шольтц  2010 .].  Эта  разница  определяется  ответом  на  вопрос,  где  з а-
канчивается интерпретация, то есть какова цель этой деятельности для 
индивида, сформулированная в её определении. Если в начале XIX в е-
ка  Ф.  Шл ейермахер  определяет  понимание  как  обращение  говорения, 
то  в  начале  XX  в.  В. Дильтей  определяет  его  как  обращение  того  сп о-
соба,  которым  была  дана  действительность  отправителю  интерпрет и-
руемого высказывания.  
В  семиотическом  смысле  это  разница  в  том,  к  какого  рода  су б-
страту  приложимо  прагматическое  правило  употребления  знака,  вл е-
кущее  за  собой  определение  синтаксического  ряда  и  правила  обозн а-
чения.  Если  интерпретируются  только  коммуникативные  языковые 
знаки,  то  сама  интерпретация  завершается  там,  где  исчерпывается 
коммуникативный  субстрат,  так  что  вопросы  об  эпистемологическом 
статусе  значения  и  о  способах  его  фиксации  не  требуют  какого -либо 
интерпретационного  решения,  поскольку  располагаются  за  пределами 
среды  коммуникации,  в  которой  работают  интерпре тационные  техни-
ки.  Интерпретационная  техника  раскрывается  как  способ  соотнесения 
релевантных  предпосылок  философского,  политического,  бытового  и 
пр. характера говорящего и слушающего в пространстве объективного  

61 
 
языкового  выражения,  то  есть  сама  по  себе  она  не  воздействует  ни  на 
предпосылки, ни на их выражение, не определяет их каким -либо обра-
зом.  
Если  техническая  стратегия  допускает  и  коммуникативный  су б-
страт знака, и гносеологический, то интерпретационный круг включает 
в  себя  все  знания  индивида,  завершаяс ь  лишь  там,  где  на  понятийном 
уровне формируется знание о собственном незнании. Эта сформулир о-
ванная  в  явном  виде  Ч.С.  Пирсом  идея  безграничного  семиозиса  по д-
разумевает  отсутствие  каких -либо  внешних,  несемиотических  спос о-
бов ограничения интерпретации. Соот ветственно семиозис, его катего-
рии и правила получают статус  универсального философского метода, 
применимого  к  коммуникации,  к  эпистемологии  и  к  онтологическим 
основаниям.  Подобного  рода  универсализация  ставит  семиотические 
опосредования  в  один  ряд  с  техни кой  снятия  Гегеля,  требуя,  во-
первых,  формулировки  чёткой  технической  системы  семиотических 
правил,  включая  их  различие  для  различных  прагматических  сред,  во -
вторых,  учёта  содержательных  стратегий,  определяющих  характер 
значения в актах рецепции. Вместе с  тем, одна из наиболее существен-
ных  проблем  «мягкой  интерпретации»  связана  с  учётом  значения  гн о-
сеологического  знака:  если  в  рамках  сильной  интерпретации  значение 
как  таковое  есть  конечная  цель,  достижимая  или  не  достижимая  в  той 
или иной технике, то здесь  значение даже для простейших выражений 
есть знак, замещающий или обозначающий нечто, что по определению 
не  объективируется  иначе,  нежели  как  в  самом  этом  акте  референции. 
Это  положение  вещей  усложняет  содержательные  стратегии  даже  для 
элементарных случаев  интерпретации протокольных предложений.  
Две  наиболее  влиятельные  содержательные  стратегии  заключа-
ются  в  различных  подходах  к  контексту,  в  который  должен  быть 
включен  интерпретируемый  знак,  чтобы  он  мог  иметь  значение.  Обе 
стратегии  разделяют  трансцендентну ю  точку  зрения  на  значение  зна-
ка/текста, подразумевая, что знак или текст обладает значением только 
в том случае, если обладает местом в некотором внешнем ему ряду или 
целом, однако по разному понимают характер и функции этого целого. 
Стратегия  понимания  а втора  лучше,  нежели  он  сам  себя  понимал, 
сформулированная  Ф.  Шл ейермахером  в  так  называемой  «п озитивной 
формуле герменевтики» , требует в качестве контекста рассмотреть и с-
торию  эпохи  автора  как  реализацию  набора  грамматических  и  псих о- 


    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика