Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Русские говоры Обонежья: ареально-этимологическое исследование лексики прибалтийско-финнского происхождения

Голосов: 3

В книге представлено около 2 000 русских диалектных слов прибалтийско-финнского происхождения с указанием на населённый пункт, в котором слово было зафиксированно, и с подробным этимологическим комментарием (впервые приводится около 100 новых этимологий). Основные данные были получены автором в ходе диалектологических экспедиций 1990-2001 гг., во время которых было обследовано 55 населённых пунктов на побережье и островках Онежского озера, опрошено около 150 информантов. Анализировалась лексика природы, сельского хозяйства, быта и т.д.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    54                История изучения. . .

ка — фин. lusiikka, рус. съмьрть — фин. surma. Кро-
ме того, что ряд заимствованных лексем по фонетиче-
ским признакам можно отнести к очень древним, о даль-
нейшей судьбе прибалтийско-финских лексем в русском
языке с точки зрения периодизации и датировки сказать
что-нибудь довольно трудно. Но часть заимствованных
слов попала в русские памятники письменности. И впер-
вые фиксация прибалтийско-финских лексических заим-
ствований была проведена И. И. Срезневским в «Мате-
риалах для словаря древнерусского языка по памятни-
кам письменности», где имеются следующие слова: гарва
(1577), керевод (1453), корба (1391), корга (1568), лойва
(1443), ламба (1391), луда (1571), лывина (1555), мерда
(1496), ригач (1568), соломя (1391), сельга (1391), си-
говина (1563), арбуй (1534), коломище (1534), ропочаг
(1555). Наиболее полно фиксация и датировка прибал-
тийско-финских лексических заимствований рассмотре-
на Д. Н. Шмелевым в «Заимствования из прибалтийско-
финских языков в старорусских памятниках письменно-
сти» [Шмелев 1961: 191]. Основываясь на собственных
изысканиях, Д. Н. Шмелев приводит значительный пере-
чень заимствованных лексем по письменным источникам:
калега (1697), камбала (1697), корбукс (1630), корех
(1673), кумжа (1568), лох (XVI в.), лудога (1593–1600),
сиг (1563), мойва (1500), палтус, палтос (1584), пе-
холка (1626), ряпукса, ряпус (1609), ряпуга, ряпуха
(1637), кердега (1671), палья (1671), ряпушка (1648),
сайка (1593–1600), снеток (1573), сорога (1609), тай-
мень (1563), торпа (1563), харьюс (1588), макса (1666–
1667), нерпа, морж (1652), нерпица (1551), кава (1655),
кубас (1660), пул (1586), ринда ‘крыло невода’ (XVI–
XVII вв.), юнда (1551), карбас (1563), сойма (1576), со-
пец ‘руль’ (1666), калаг (1657), калги (1684), «купле-


            Прибалтийско-финская лексика. . .        55
ны лыжи с калгами»; Архив Онежск. Крест монастыря,
кинжа (1645), кубача ‘связка соломы’ (1672), рубуша
‘коробочка из куска бересты’ (1692), тукач ‘сноп’ (1663),
шалгач (1697), мыза (1562), майна (1654 — в южнорус-
ских документах), мандера (1697), масельга (1595 — в
значении финского источника), пахта ‘утес’ (1675), пу-
дас (1675), сузем (1691), тундра (1667), шалга (1653),
варака (1584), салма (1563), соломя (1391, 1505). К со-
жалению, автор привел заимствованный материал почти
без цитат, из которых можно было бы попытаться выве-
сти значения, в которых эти слова употреблялись.
   Несколько слов, не вошедших в список Шмелева, бы-
ли датированы И. С. Вахросом в его работе «Наименова-
ния обуви в русском языке» [Вахрос 1959]: канги, кань-
ги ‘обувь типа башмаков, сделанная из оленьих койб
шерстью наружу, с загнутыми носками’. По данным ав-
тора, «каньги были известны в XVI и XVII вв. русским,
проживающим в Двинском крае (Никольский, Карель-
ский монастырь), в Холмогорах, на Свири, в Тихвине
и на Онеге» [Вахрос 1959: 104]. Улеги, уледи «сапоги,
обычно с загнутыми вверх носками» отмечаются в Ар-
хангельской, Олонецкой губернии, на Свири, в Якутии,
начиная с середины XVI века.
   Как видно из приведенных выше дат первой фиксации
лексических заимствований, в памятниках письменности
они берут начало в XIV веке, а основной корпус отмеча-
ется в XVI в. Но это все косвенные данные, и достоверно
судить о вхождении того или иного слова в русский язык
мы не можем.
   Современный этап в изучении прибалтийско-финских
заимствований в русском языке характеризуется боль-
шим числом работ, относящихся к разным сторонам ис-
следования данной проблемы. Большое значение для изу-


56                История изучения. . .

чения славяно-финно-угорских языковых связей имеют
труды А. И. Попова: «Из истории славяно-финно-угорских
лексических отношений», «Из истории лексики языков
Восточной Европы», «Финно-угорские языки и лексика
русских говоров», «Некоторые вопросы и задачи исследо-
вания лексики русских говоров», «К вопросу о древней-
ших лексических связях между прибалтийскими финна-
ми и славянами», «Русские говоры и влияние иноязыч-
ных соседей» [Попов 1955; 1957; 1958; 1965; 1966; 1972].
Решая проблему древнейших контактов прибалтийских
финнов и славян, А. И. Попов полагает, что лексические
заимствования «могли и должны возникать и много ра-
нее VII века» [Попов 1972: 85]. К тому же он указыва-
ет на то, что «восточнославянские и прибалтийско-фин-
ские племена имеют гораздо более длительную историю
взаимных соприкосновений и влияний, чем это обыч-
но изображается на основе привлечения очень непол-
ных и часто неточно толкуемых материалов. . . Лексиче-
ский материал, сюда относящийся, имеет гораздо боль-
ший объем, чем обычно считается» [Попов 1972: 89]. Го-
воря о направлении заимствований в севернорусских го-
ворах, А. И. Попов отмечает, что «в согласии с направле-
нием многовековой русской колонизации севера и северо-
востока Европы и севера Азии заимствования из мест-
ных языков распространялись в том же направлении,
так что слово, вошедшее в соответствующий говор рус-
ского языка, например, из коми языка, легко распро-
странялось вместе с колонизационными потоками вплоть
до русских восточно-сибирских говоров, но почти нико-
гда не имело обратного продвижения к югу и западу»
[Попов 1955: 3]. Анализируя русский диалектный ма-
териал, А. И. Попов указал возможность передвижения
«заимствованного элемента . . . от первоначально узкого


           Прибалтийско-финская лексика. . .       57
очага заимствования до естественного конца расшире-
ния, обусловленного историко-географическими прегра-
дами, и передачей материала другим языкам. Таким же
образом общее прибалтийско-финское слово, представ-
ленное финским kopri ‘глухой дремучий лес’, ‘глушь’,
вепсск. korb и т. п., отразилось в севернорусском кор-
ба ‘чаща’ и докатилось до алтайцев, — ср. алтайское
(тюркское) корбо ‘кустарник’, не имеющее параллелей ни
в одном тюркском языке» [Попов 1966: 13]. Рассматри-
вая лексику финно-угорского происхождения в русском
языке, он впервые высказал мысль, что «это в сущности
даже не заимствованная лексика в собственном смысле
слова, а лексика субстратного происхождения, сохранив-
шаяся пережиточно в . . . русских говорах» [Попов 1955:
13–14]. А. И. Попов на конкретном лексическом матери-
але отмечал «сложное переплетение карело-финских и
вепсских данных с русскими лексическими материалами
при широком действии элементов народной этимологии»
[Попов 1972: 11].
   Процессы освоения прибалтийско-финских лексиче-
ских заимствований рассматриваются в ряде трудов. Од-
ной из наиболее крупных является работа А. К. Матвеева
«Финно-угорские заимствования в русских говорах се-
верного Урала» [Матвеев 1959], где автором в прибалтий-
ско-финской части рассмотрено 27 слов, проанализиро-
ваны проблемы семантического, фонетического, акценто-
логического, морфологического и словообразовательного
освоения.
   Ряд проблем освоения заимствованных слов затронут
в статье А. И. Федорова «Освоение заимствованных слов
в севернорусских говорах». Анализируя «фонетические
преобразования слов, заимствованных из финских язы-
ков» [Федоров 1971: 220], автор неправомерно, на наш


58                История изучения. . .

взгляд, соотносит лексический материал говоров с фин-
скими словами, которые, по его мнению, являются эти-
монами. Но в беломорских говорах, заимствования ко-
торых рассматривает А. И. Федоров, большинство лексем
карельско-вепсского происхождения, и поэтому финский
материал в большинстве случаев может быть соответ-
ствием, а не исходным этимоном. Таким образом, наме-
ченный автором процесс озвончения согласных в русских
говорах: фин. [p] — рус. [б], фин. [t] — рус. [д], не мо-
жет быть доказан фактами, поскольку, например: тайбо-
ла — кар. ливв. taibal, мянда — вепс. m¨ and, кар. ливв.
m¨andu. Все эти процессы могли происходить и на почве
прибалтийско-финских языков. Рассматривая семантиче-
ские процессы, происходящие с заимствованной лекси-
кой, автор говорит о том, что «в беломорских говорах
известно значительное количество и таких заимствован-
ных слов, значение которых отошло от значения, извест-
ного в языке-источнике» [Федоров 1971: 223], но это не
удовлетворяет нас, так как отход от значения может под-
разумевать и сдвиг значения, и его сужение или терми-
нологизацию, и примеры, данные А. И. Федоровым как
раз представляют оба эти процесса. Говоря о полисемии
и представляя значения, которые развились в результате
переноса по смежности, автор дает не совсем показатель-
ные примеры: шаглы 1) рыбьи жабры, 2) мясо в жабрах,
3) рыбьи скулы. Второе значение, на наш взгляд, — ре-
зультат терминологизации, так как указывает на часть
реалии, которая фигурирует в основном значении (третье
значение, по-видимому, не переработанная собирателем
народная дефиниция 1-го значения).
    Процессы освоения прибалтийско-финской по про-
исхождению лексики рассматривается в ряде работ
Т. Г. Доля, В. С. Сухановой. В статье «Существительные
на -га в русских говорах Карельской АССР» [Доля, Су-


           Прибалтийско-финская лексика. . .       59
ханова 1975: 35–40], где предмет анализа — лишь суще-
ствительные карело-вепсского происхождения с исполь-
зованием материалов Я. Калимы, авторы выделяют две
группы слов: 1) заимствования, в языке-источнике, кото-
рым соответствуют слова, имеющие близкие звуки [k],
[h], [g], 2) заимствования, в русском языке имеющие
формант -га, которого нет в исходном слове — галага
(halla).
     В статье «Об усвоении прибалтийско-финских заим-
ствований в русских народных говорах Карелии» [До-
ля, Суханова 1967: 86–101] авторы полагают, что анализ
степени усвоения прибалтийско-финских заимствований
русскими говорами покажет глубину взаимовлияний в
области фонетики, лексики, морфологии. Рассматривая
далее освоение имен существительных на -а, авторы вы-
деляют 5 исходных прибалтийско-финских групп, послу-
живших источником для русских существительных жен-
ского рода на -а: слова, оканчивающиеся на -i, -o, -e,
-¨ , -a. Авторы, исходя из своих наблюдений, делают вы-
 e
вод, что большинство заимствований существительных
— слова женского рода, слов среднего рода не встре-
тилось, слова мужского рода оканчиваются на соглас-
ные звуки. Т. Г. Доля и В. С. Суханова намечают два пу-
ти образования новых слов на основе заимствований:
1) выделение суффикса в слове на почве фонетическо-
го сходства с исконно русскими суффиксами, 2) нараще-
ние русских суффиксов на заимствованное слово. На наш
взгляд, можно еще выделить ряд слов, которые встреча-
ются в русских говорах уже суффиксально оформленные,
тогда как однокоренное безаффиксное образование в го-
ворах не встречается; рупач ‘плавник рыбы’, кокач ‘пи-
рожок с начинкой’, тикач ‘дятел’. Заканчивают статью
авторы выводом о том, что не существует новых слов,
заимствованных из прибалтийско-финских языков, так


60               История изучения. . .

как носители русских диалектов не контактируют с ка-
релами, вепсами. На что можно возразить, что в южном
Прионежье, в Ленинградской, Вологодской областях веп-
сы живут чересполосно с русским населением, а в сфере
адстратных языковых взаимоотношений в Подпорожском
р-не нам удалось зафиксировать слово вейч ‘нож’, кото-
рое также фигурирует и в КСРГК, в материалах более
ранних оно отсутствует. Этот единичный факт конечно
сам по себе ничего не значит, однако следует помнить,
что если существует две разнородные языковые среды, и
есть возможность для контакта, то всегда нужно учиты-
вать динамику их взаимодействия.
    В статье «Структура прибалтийско-финских заимство-
ванных слов в русских диалектах Карелии (имена су-
ществительные)» [Доля, Суханова 1971] они продолжа-
ют анализ морфологической структуры русского диалект-
ного слова в связи с фонетическим оформлением слова
в языке-источнике авторы находят следующую зависи-
мость: если в слове-источнике конечный гласный, то в
диалекте оформляется категория женского рода. Разби-
рая лексику на -чи, они делают вывод, что эти слова
имеют собирательное значение, а их основа без суффик-
са обычно не употребляется. Далее рассматриваются сло-
ва на -ина, по мнению авторов, русский суффикс прида-
ет им значение единичности. Анализ существительных
мужского рода дал возможность утверждать, что глав-
ное в этом процессе — отпадение конечного гласного, но
в Вологодских говорах Т. Г. Доля и В. С. Суханова видят
другую закономерность, поскольку они полагают, что во-
логодские лексические заимствования вепсского происхо-
ждения, а в вепсском языке по сравнению с карельским
или финским конечный гласный усекается.


            Прибалтийско-финская лексика. . .       61
    Проблеме семантического развития заимствованных
слов посвящена статья В. В. Сенкевич-Гудковой «Семан-
тическая структура переносных значений в русских гово-
рах Карелии» [Сенкевич-Гудкова 1970: 137–140], где дан
анализ переносных значений 9 слов прибалтийско-фин-
ского происхождения: м´ нда ‘низкорослая искривленная
                         я
сосна, растущая на болоте’, переносное значение ‘жен-
щина с приземистой нескладной фигурой’. По материа-
лам ПЛГО удалось зафиксировать мянд´ ‘полная толстая
                                         а
женщина’. Нам не совсем ясна мотивация переноса зна-
чения; возможно, что здесь требуются дополнительные
исследования, хотя зафиксированный Ю. И. Чайкиной ана-
логичный перенос пинда ‘верхний слой дерева’ — пинда
‘грузная неуклюжая женщина’, причем в с. Дмитриевское
Череповецкого р-на бытует только переносное значение,
позволяет предположить, значение слова мянда ‘полная
толстая женщина’ появилось в результате одного и того
же процесса, поскольку лексема мянда фиксируется так-
же в значении ‘заболонь’ (см. мянда в наст. раб.) [Чайки-
на 1993: 187–192]. В статье В. В. Сенкевич-Гудковой пред-
ставлены следующие пары с переносным значением: га-
бук ‘ястреб’ – габук ‘скупец, жадюга’, макса ‘печень ры-
бы, животных’ — макса ‘сгустки крови’, жигалуха ‘яще-
рица’ — жигалуха ‘проныра, ловкач, хитрец’.
    Единственной работой, посвященной проблеме аре-
альной дистрибуции заимствованной лексики с истори-
ческим срезом является статья В. Я. Дерягина, Л. М. Ко-
мягиной «Из истории и географии финно-угорских за-
имствований в севернорусских говорах» [Дерягин, Ко-
мягина 1972: 32–49], где авторы представили образцы
историко-географического анализа отдельных слов в диа-
лектах на территории современной Архангельской обла-
сти по материалам современных говоров и данным па-
мятников XV–XVII вв. Они придают большое значение


62               История изучения. . .

данной проблеме, полагая, что «данные о географическом
распространении заимствованной и субстратной лексики
могут указывать на р-ны контактов русского и иноязыч-
ного населения и тем самым служить источником для
воссоздания старой языковой и этнической географии Се-
вера. География заимствований служит также и допол-
нительным материалом при определении общих границ
современных диалектов» [Дерягин, Комягина, 1972 32:
33]. В статье представлены в основном слова, бытую-
щие в архангельских говорах: каренга ‘кривое низкорос-
лое дерево’, курья ‘залив или рукав реки’. Однако часть
лексики, рассмотренная в статье, встречается и в Обо-
нежье: лахта ‘залив, луг, болото’, луда ‘отмель, каме-
нистое дно’, пакула ‘губчатый нарост на стволе дерева,
главным образом березы’. Проанализировав распростра-
нение заимствованной лексики, авторы делают вывод, что
восточно-финские заимствования представлены на запад
не далее Двинского бассейна, а «часть заимствований
из прибалтийско-финских языков в пределах рассматри-
ваемой территории распространена только в собственно
поморских р-нах, причем эти изоглоссы оказываются до-
статочно старыми» [Дерягин, Комягина 1972: 49].
   Несколько работ посвящено проблеме освоения за-
имствованных глаголов. Это статьи Т. В. Паникаровской
[Паникаровская 1972: 40–48], Ю. С. Азарх [Азарх 1973:
203–209], Э. М. Дубровиной, А. С. Герда [Дубровина, Герд
1974: 75–79], Н. Г. Арзумановой [Арзуманова 1975: 84–
90], Т.,Г. Доли, В. С. Сухановой [Доля, Суханова 1979:
35–41].
   Часть работ связаны с изучением финно-угорских за-
имствований в отдельно взятых системах русских гово-
ров. Это статьи: Л. А. Ивашко «Заимствованные слова в
печорских говорах» [Ивашко 1958: 84–301], Л. А. Суббо-


           Прибалтийско-финская лексика. . .       63
тиной «Заимствованная лексика в русских говорах При-
кемья» [Субботина 1978], Л. А. Вороновой «О прибалтий-
ско-финских заимствованиях в промысловой лексике бе-
ломорских рыбаков» [Воронова 1968: 142–156]. В послед-
ней работе автором фиксируется около 70 лексем про-
мысловой лексики рыбаков прибалтийско-финского про-
исхождения, где преобладают наименования орудий и их
детали, несколько меньше наименований рыб.
   Ряд работ посвящены проблемам языковых взаимоот-
ношений прибалтийских финнов и русских. Н. Г. Зайцева
в статье «К вопросу о двуязычии (некоторые особенности
смешанного вепсско-русского народного говора деревни
Марково Бабаевского р-на Вологодской области)» [Зай-
цева 1969: 122–126] рассматривает проблемы вепсско-рус-
ского двуязычия в связи с сильным взаимовлиянием двух
языков и частичным переходом вепсского населения на
русскую речь при своеобразной трансплантации вепсских
лексем на русское языковое поле. А. И. Кукконен, рас-
сматривая финно-русские языковые взаимоотношения
[Кукконен 1970: 135–137], выделяет три периода в языко-
вых отношениях между финскими диалектами и русским
языком:

  1. древний (взаимоотношения праславянского
     периода),

  2. следующий период связан с переселением носите-
     лей финских диалектов в Россию и заканчивается
     1917 г.,

  3. послеоктябрьский период.

Этим же автором написана монография «О русско-фин-
ских межъязыковых контактах» [Кукконен 1982], где
А. И. Кукконен, рассматривая русские заимствования в



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика