Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Международное сообщество и глобализация угроз безопасности. Часть 2. Международное сообщество и национальные государства в поиске ответов на новые угрозы безопасности: Сборник научных докладов

Голосов: 3

Сборник посвящен основным проблемам международной и национальной безопасности, исследованию теоретических, исторических, политологических, правовых аспектов противодействия угрозам безопасности. Представители научно-исследовательских сообществ, политические деятели, сотрудники правоохранительных органов и силовых структур России, Франции, Латвии, Эстонии, стран СНГ анализируют деятельность международного сообщества в поиске ответов на новые вызовы, взаимопонимание и взаимодействие власти и общества в борьбе с терроризмом и экстремизмом на глобальном и региональном уровнях. В отдельном разделе исследуется роль средств массовой информации, силовых структур, общественных организаций в формировании реакции общества на дестабилизирующие факторы современности. Представляет интерес для широкого круга юристов, политологов, историков, сотрудников государственных и правоохранительных организаций. Издание может быть использовано в учебном процессе в высшей школе для преподавателей, студентов и аспирантов юридических, исторических, политологических и философских специальностей. Данное издание осуществлено в рамках программы "Межрегиональные исследования в общественных науках" Российской благотворительной организации "ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование)".

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    гие были бы не против пойти тем же путём). Таким образом, дискус-
сии на эту тему затрагивают ряд политически чувствительных вопро-
сов: где заканчивается Европа и кто находится за её пределами (Тур-
ция? Украина? Россия? Белоруссия? Молдова?) Где располагаются
зоны соприкосновения, встречи между Европой и не-Европой?
    Одна из таких зон – это Балтийско-Черноморский регион (БЧР),
где Россия как встречается с механизмами отчуждения, приписывания
ей черт инаковости (со стороны Европы), так и сама запускает анало-
гичные механизмы в отношении таких стран, как Грузия и Украина.
Это – один из наиболее распространённых способов самоутверждения
на основе контрастного противопоставления. В этой связи можно
упомянуть о широко распространённой среди польских интеллектуа-
лов идее о том, что граница между Польшей и Россией носит не
столько географический, сколько цивилизационный характер. В Рос-
сии же большинство специалистов воспринимает эту ситуацию иначе:
для многих российских экспертов (сошлюсь на профессора Санкт-
Петербургского университета Николая Межевича) границы (в строгом
смысле слова) между Россией и Европой нет – есть множество пере-
ходов от одного состояния «европейскости» к другому, но без жёст-
ких разделительных линий.
    Вне зависимости от того, какой бы пример «международного об-
щества» мы ни взяли, оно будет обладать двумя важнейшими для на-
шего анализа характеристиками. Во-первых, у него есть пределы, да-
же если речь идёт о таком странном, на первый взгляд, конструкте,
как «всемирное международное общество». Как бы стирая линию
противопоставления «международного» «всемирному», этот концепт
Х.Булла означает «цивилизованную часть» планеты, которая противо-
стоит «варварскому» и(ли) «дикому человечеству». В ещё большей
степени вопрос о границах актуализируется в концепте «региональ-
ных международных сообществ» Эндрю Харрелла4. Соответственно,
кто-то неизбежно окажется за пределами таких (со)обществ, то есть
будет признан «государством-изгоем» («rogue state»), «несостоявшим-
ся государством» («failed state»), «врагом цивилизации» и т. д. Борьба
за вхождение в «международное общество» является ключевым эле-
ментом стратегии так называемых «непризнанных государств» либо
тех территорий, которые претендуют на международную легитим-
ность. Эти вопросы тесным образом сопряжены с проблемами безо-
пасности. Некоторые российские авторы ставят вопрос достаточно
резко: «В конкретном конфликте Ирак – США какую из сторон следу-

                                 12


ет отнести к “изгоям”: ту, которая ложно была обвинена в накоплении
больших запасов химического оружия, или ту, которая под этим на-
думанным предлогом осуществила несанкционированную ООН воо-
ружённую агрессию?»5.
    Во-вторых, международное общество не является гомогенным,
«ровным» пространством – у любого его типа есть центр и периферия,
то есть кто-то берёт на себя роль гегемона, а кто-то вынужден под-
страиваться под интересы доминирующего субъекта. Многие трения в
отношениях России с ЕС и НАТО связаны как раз с тем, что РФ ощу-
щает себя на периферии «международного общества» безопасности и
борется за изменение этого положения вещей.
    Заметим, что у Х.Булла возникает ещё одна линия противопостав-
ления: «международное» – «имперское»: для него баланс сил – это
важнейший институт «международного общества», предотвращаю-
щий появление «всеобщих империй». Впрочем, эта интересная сю-
жетная линия более полно представлена в работах Роберта Уокера.

2. «Международное» – «Имперское». Согласно позиции Р.Уокера6,
«международное» (“the International”) – это «горизонтальное» (в отли-
чие от «вертикального») и «нормальное» (в отличие от «исключитель-
ного»). Он выделяет четыре правила «международного» (сообщества):
    Во-первых, «никаких империй». Гегемоны возможны, но не импе-
рии (по его словам, система государств не может выродиться в «еди-
ную имперскую форму»). Этот тезис содержит в себе косвенную по-
лемику с концепцией Империи Антонио Негри, согласно которой в
имперской форме вполне возможны горизонтальные, сетевые взаимо-
действия и способы контроля (к этому сюжеты мы вернёмся ниже).
    Во-вторых, «никаких религиозных войн», которые рассматрива-
ются как элементы «до-международного» (то есть, менее цивилизо-
ванного) порядка.
    В-третьих, политическое должно держаться внутри государств и
не переноситься на международную арену, которая, следовательно,
должна быть де-политизирована. В этом тезисе можно увидеть полеми-
ку с Карлом Шмиттом, для которого именно сфера международных
(межгосударственных) отношений являлась естественным местом для
политики в строгом смысле этого слова как пространства взаимодейст-
вия различных суверенитетов и принятия решений о врагах и друзьях.
    В-четвёртых, в пределах международного сообщества нет места
«варварам» или «не-современникам» («non-moderns»). Здесь P.Уокер

                                 13


скорее идёт за логикой рассуждений Мишеля Фуко о том, что любое
общество (в том числе, надо полагать, и международное) формируется
на основе не только выработки общих «правил игры», но и исключе-
ния из своего состава тех, кто признаётся «чужим», «неорганичным»,
не принадлежащим этому пространству. Уровень безопасности, дру-
гими словами, определяется состоянием границ между «внутренним»
и «внешним» 7 , которые, в свою очередь, выполняют важнейшую
функцию конструирования инаковости («othering»). В текстах М.Фуко
можно найти несколько персонажей-«опасных индивидов», каждый из
которых интересен, прежде всего, с точки зрения того вызова, который
он несёт для функционирования государства. Безумец – это источник
опасности и непредсказуемости, которые могут принять криминальный
характер и поэтому, будучи отклонением от социальной нормы, могут
восприниматься как аналог преступления, зла. Варвар – это бесчело-
вечная фигура, противостоящая цивилизации; это – тот, кто ей чужд и
ведёт с ней войну посредством грабежей и пожаров. Монстр – это
«концептуальный персонаж», который объединяет в себе безумие
(«просчёт природы») и преступность. Монстр несёт в себе угрозу обще-
ственному договору, поскольку он, находясь вне правового поля, не в
состоянии соблюдать конвенции, и по отношению к нему конвенции
неприменимы. Вводя в оборот фигуру «человеческого монстра» как
воплощение «радикального отрицания закона», М.Фуко говорит о том,
что при этом законодательная система государства чаще всего оказыва-
ется не в состоянии выработать правовой ответ на этот вызов, заменяя
его политическим (например, в виде выборочных репрессий).
«Монстр», таким образом, ставит под сомнение работоспособность
всей юридической системы государства. В более широком смысле
вполне релевантной кажется гипотеза о том, что «безосновательное
преступление ставит уголовную систему в абсолютный тупик. Испол-
нение карательной власти в таком случае невозможно»8.
    Эти рассуждения могут служить основой для понимания той тен-
денции развития мира, которую один из специалистов назвал «готи-
ческой», имея в виду, что многие её персонажи (типа Саддама Хусей-
на, Усамы бен Ладена, Слободана Милошевича и пр.) приобретают
демонический, если не дьявольский характер 9 . Мы действительно
часто воспринимаем международные отношения с точки зрения пер-
сонажей, описанных М.Фуко как «монстры» (заговор «врачей-
террористов», разоблачённый в Англии в июле 2007 г., – тому под-
тверждение).

                                14


    Вытекающая из этого проблема состоит в том, что многие способы
решения проблем безопасности преподносятся как базирующиеся на
универсальных нормах и консенсусе вокруг них, что дает власти воз-
можность занять удобную и морально привлекательную позицию ис-
полнителя интересов «всего цивилизованного человечества»10. В войне
цивилизации против варварства (Добра против Зла) одна сторона пред-
стает как воплощение «универсального режима истины»11, а противо-
положная маркируется как «монструозная», «бесчеловечная», «дикая»,
«варварская»12. По сути, мы имеем перед собой де-политизированный
проект по установлению единой истины, для которой в пространстве
легитимного нет ничего внешнего (конкуренции, альтернативы и лю-
бой инаковости). Выбор «всего человечества» в качестве точки отсчета
для борьбы с террором, таким образом, приводит к тому, что любое
определение врага становится возможным не в рамках этого «человече-
ства», а только за его пределами. Другими словами, враг неизбежно
приобретает антигуманные (нечеловеческие) черты, что заведомо оп-
равдывает самые жестокие действия против него.

3. «Глобальное» – «Мировое». Эту пару ввёл в оборот Жан-Люк
Нанси13, противопоставивший (причём весьма неожиданным образом)
в одной из своих работ категории «глобализации» и «мондиализации».
Для французского теоретика глобализация связана с формированием
«не-мира» («un-world»), поскольку она основана на исключении (или
подчинении) любой существенной инаковости и приводит к «денату-
рации» социальных отношений. «Глобальное» означает «уни-
тотальное», то есть универсализирующее и тотализирующее одновре-
менно. В глобальном мире всё циркулирует в виде товара, в результа-
те чего образуется однородное пространство, враждебное отдельным
идентичностям и практикующее насилие в их отношении.
    «Мондиализация» же («mondialisation») для Нанси – это процесс
формирования «справедливого мира», признающего плюрализм его
компонентов и сосуществование «человеческих существ, культур и
наций». Это – мир, из которого невозможно исключить: в нём есть
место любой частности (сингулярности), которая способна выража-
зить себя только в окружающем множестве. Именно в этом смысле
Нанси утверждает, что сингулярное плюрально14, то есть существует
только в системе социальных взаимоотношений.
    Дискуссия, предложенная Нанси, отчасти проецируется и на Рос-
сию. С одной стороны, образ «глобального мира» у нас часто ассо-

                                 15


циируется с политикой США как экономически (в виде транс-
национальных корпораций), так и идеологически (в форме борьбы
«цивилизованного человечества» против «варварства»). С другой сто-
роны, под «глобальным миром» можно понимать сетевое, горизон-
тальное взаимодействие различных участников международной жиз-
ни на основе неких общих правил (но тогда получится, что США – это
исключение из глобального мира, потому что именно это государство
склонно к односторонним акциям и не готово признавать юрисдик-
цию многих международных судебных инстанций). В этой связи воз-
никает вопрос о том, какой из этих двух «глобальных миров» Россия
выберет для себя. Готова ли она признать гегемонию США и доволь-
ствоваться ролью «великой», но не «глобальной державы», или же она
будет настаивать на том, что «глобальных держав» вообще не должно
быть в сообществе равных?

4. «Империя» – «Множество». Если Б.Уокер, как мы показали вы-
ше, проводит линию водораздела между «международным» и «им-
перским», то в другом варианте политической теории Империя про-
тивопоставляется не «международному обществу», а весьма слож-
ному феномену под условным названием «Множество». Речь идёт,
конечно же, об известной дилогии Антонио Негри и Майкла Хардта
(«Империя»15 и «Множество»16), вызвавшей интересную полемику в
российских академических кругах17.
    Любопытно заметить, что на языке художественных репрезента-
ций эта пара логически соответствует образной дихотомии «Матрица
– Сопротивление», которая известна по кинематографической трило-
гии братьев Вачовски «Матрица», «Матрица. Перезагрузка» и «Мат-
рица. Революция». Действительно, при некоторой доле творческого
воображения в Матрице можно увидеть одну из метафор глобализа-
ции. В обоснование этого сравнения можно выдвинуть две позиции.
Во-первых, Матрица – это невидимая власть, от которой нельзя
скрыться. Она везде, проникает повсюду, её функция – контроль и
подчинение; она обезличивает, она глобальна и действует посредст-
вом клонируемых симулякров. Во-вторых, Матрица неизбежно поро-
ждает сопротивление самой себе, что опять-таки возвращает нас к
известному тезису М.Фуко о том, что сопротивление вписано в отно-
шения власти, сопротивление – это неизбежная и неустранимая часть
самой власти.


                               16


    В изложении А.Негри и М.Хардта, Империя – это политический
субъект, который регулирует глобальные обмены и потоки, вид суве-
ренной власти, которая правит миром. Суверенитет приобрёл новую
форму и стал представлять собой серию национальных и наднацио-
нальных организмов, объединённых единой логикой правления. Им-
перия – это новая форма суверенитета, новый «режим глобальных
отношений». Здесь тоже возможны прямые ссылки на М.Фуко: власть
не терпит пустоты, она распространяется повсюду с помощью гори-
зонтальных механизмов экспансии.
    Империя существует, потому что есть спрос на неё: она гаранти-
рует мир, спокойствие и разрешение конфликтов. То есть Империя –
это дисциплинарная власть, форма «биовласти», в арсенале которой
есть три орудия: бомба (физическая сила разрушения, т. к. она берёт
на себя полицейские функции в отношении тех, кто бросает вызов её
порядку); деньги (финансовый капитал) и эфир (СМИ, коммуникации).
Не случайно некоторые исследователи проводят параллели между
описанной М.Хардтом и А.Негри моделью Империи, с одной стороны,
и НАТО – с другой: Североатлантический блок, по мнению Мерье
Куус, является «машиной для всеобщей интеграции, которая не
столько занята укреплением собственных границ для отгораживания
от других, сколько вовлекает этих других» в свой нормативный и
(в)нетерриториальный порядок при помощи “морализаторского дис-
курса”, включающего демократию, открытость» и т. д.18
    Переход к Империи указывает на то, какие трансформации пре-
терпевает суверенитет эпохи пост-модерна. У Империи нет:
    – территориального центра (места) власти. Ни одно государство
не может претендовать на роль центра Империи, включая США.
    – строго фиксированных границ. Империя вбирает в себя все вла-
стные отношения (политические, экономические, социальные, куль-
турные и пр.) в своей совокупности. «Империя – это способ управле-
ния гибридными идентичностями и гибкими иерархиями посредством
сетей», что предполагает отсутствие границ. Соответственно, власть
Империи не ограничена регионально.
    – никакого «внешнего» субъекта, который послужил бы причиной
или основанием её формирования (то есть она возникает не против
какого-то Большого Другого).
    Следовательно, Империя – это децентрованный аппарат управле-
ния, который потенциально стремится распространиться на весь мир;
это «машина для всеобщей интеграции, открытый рот с бесконечным

                                17


аппетитом». Соответственно, и сопротивление Империи не привязано
к конкретному региону. Здесь-то в рассуждениях А.Негри и М.Хардта
возникает концепт «Множество»: основной вектор мирового развития
– это Империя против the Multitude. «Множество» – это «движение
движений», выражение различия (культур, этничностей, идентично-
стей, рас, полов, трудовой этики, взглядов, идей, мировоззрений).
«Множество» создаёт альтернативное (империи) глобальное обще-
ство, при котором различия свободно выражают себя, не обязательно
создавая иерархии. «Множество» – это пространство сингулярностей,
которые нельзя свести к единой идентичности, которые сопротивля-
ются имперскому началу сообща и не обязательно нуждаются в пред-
ставительстве. Этот последний тезис можно рассматривать как поле-
мику с теорией Эрнесто Лаклау о том, что любая «цепь эквивалентно-
стей», сталкиваясь с общим врагом, неизбежно приходит к необходи-
мости формирования (либо выдвижения из своих рядов) «общего эк-
вивалента, который выполнял бы политическую в своей основе функ-
цию представительства всей “цепи” в целом» 19 . Впрочем, вопросы
соотношения универсального и частного применительно к интере-
сующей нас теме представляют самостоятельный смысловой блок.

5. «Универсальное» – «Частное». Проблемы глобализации в рамках
пост-структуралистской политической теории рассматриваются
сквозь призму философских концептов универсального и частного.
Несколько подходов стоит отметить особо.
    Критика глобализации в работах Жана Бодрийяра (характерной,
например, является название одной из его книг «От фрагмента – к
фрагменту»20) строится на утверждении о хаотичности мира, который
«не ориентирован на окончательные решения и не нацелен на по-
строение завершённых систем». «Выступая против системности, про-
тив интегризма, важно войти в поле сингулярных фрагментов», – по-
лагал он. «Преодоление системности» (обращение к фрагментарному,
отдельному, частному) есть желание деконструировать любую цело-
стность, совокупность, универсальность.
    Следовательно, для Ж.Бодрийяра основная сюжетная линия миро-
вой политики – это борьба между системным (потенциально глобаль-
ным) и сингулярным, которое сопротивляется экспансии глобальной
системы, не хочет «встраиваться» в неё. Для сингулярного нет «обще-
го эквивалента», «сингулярности невозможно объединить в федера-
цию» 21 . Этим утверждением Ж.Бодрийяр поддерживает концепцию

                                18


«Множества», усиливая свой аргумент тем, что глобализация возмож-
на только как вид насилия.
    Эрнесто Лаклау интересен нам тем, что любое социальное про-
странство для него представляется аналогом калейдоскопа, то есть
является «бесконечной игрой различий»22. Социальный мир состоит
из огромного количества идентичностей, и его «сшивание» принци-
пиально невозможно. Универсальность (в том числе и глобализм) су-
ществует либо как «символ отсутствующей полноты», либо как вы-
ражение частности.
    Общество (в том числе международное) – это конгломерат мень-
шинств, частностей, которые люди пытаются как-то упорядочить.
Любой политический порядок – это выражение чьей-то гегемонии.
Соответственно, любая универсальность (всеобщность) может быть
только гегемонистской, то есть основанной на преобладании, доми-
нировании какой-то одной позиции (идеологии, ценности, и пр.). Ге-
гемонистские отношения – это такие отношения, при которых одна
частность пытается отразить недостижимую универсальность. Но лю-
бое выражение всеобщности (универсальности) – это поле борьбы
между разными смыслами, идеями, представлениями, интерпрета-
циями, содержаниями.
    Однако любой порядок может быть только относительным, то
есть несовершенным, временным и нестабильным. Все политические
институты и их действия тоже носят незаконченный характер. В этом
для Лаклау нет никакой опасности; наоборот, опасность была бы то-
гда, когда у всех институтов был бы единый, самодостаточный центр,
стержень, основа («Режим Одного», по Алену Бадью23).
    Другой важный элемент теории Э.Лаклау состоит в том, что фор-
мирование любой идентичности предполагает операцию исключения
какой-то инаковости, которая признаётся опасной, чуждой, неорганич-
ной, враждебной, принадлежащей другому порядку. То есть консенсус
без исключения в принципе невозможен. Либерализм – с его лозунгом
«мира без границ» – этого не понимает. Если нет этого исключения,
тогда любая социальная группа может продолжаться до бесконечности:
от одного различия – к другому и так далее. Но ведь где-то она естест-
венным образом обрывается, и это и лежит в основе вычерчивания гра-
ниц того, что мы называем «международным обществом».
    Славой Жижек соглашается с Э.Лаклау в том, что универсалии
возможны только на базе единичного опыта24. Его критику глобали-
зации можно понять сквозь призму его концепции политического акта,

                                  19


то есть такого действия, в результате которого наш символический
порядок рушится и формируется «альтернативная конструкция» 25 .
Политический акт, другими словами, это – отрицание субъектом сво-
ей позиции в рамках существующей структуры. Именно поэтому
С.Жижека так интересуют симптомы, в которых можно увидеть со-
противление глобализации.
    Такая постановка вопроса логически связана с представлениями
Жана Бодрийяра о неизбежности нарушений любой структурности.
Эта линия рассуждения оказалась очень плодотворной и нашла своё
выражение, в частности, в концепции автономизации «частного объ-
екта» С.Жижека. Говоря о том, что любая структура может рассмат-
риваться как состоящая из Целого, Части и Остатка, С.Жижек опреде-
ляет последний как элемент без определённого места в структуре,
лишённый или исключённый из порядка (в категориях Жака Лакана –
«объект а»). В любой системе есть то, что не может быть включено в
неё, то, что дисквалифицируется, отторгается, но затем возвращается.
С.Жижеку как раз и интересны ситуации, при которых некий особен-
ный элемент (который он иногда именует, опять же в духе психоана-
литической традиции, «органом без тела») начинает вести собствен-
ную игру, не желая интегрироваться в Целое.
    Ту же мысль в более поздних своих работах С.Жижек формулиру-
ет с точки зрения триады Универсальное – Частное – Единичное26 .
Его позиция, которая носит типичный для пост-структурализма ха-
рактер, состоит в том, что любые универсалии пусты, они требуют
наполнения смыслами, которые являются изначально партикулярны-
ми. Ни один политический субъект не может претендовать на универ-
сальность как на нечто «объективно данное» ему. Любая универсаль-
ность имеет политический характер и основана на гегемонии; при
этом отношения власти, заложенные в любой форме универсального,
искажают (раздваивают) идентичность той частности, которая совер-
шила эту операцию гегемонии. В то же время универсальное заложе-
но в любой субъектности, вписано в неё; однако оно актуализируется
в критических ситуациях. Мы обращаемся к универсалиям, когда ну-
ждаемся в дополнительной легитимации своих действий или намере-
ний («права человека», «демократия», «солидарность» и пр.).
    Дж.Агамбен27, продолжая ту же логику рассуждений, зафиксиро-
вал концептуальное противоречие между универсалистскими претен-
зиями США на глобальное господство и их партикуляристской ори-
ентацией на достижение целей, формулируемых в категориях нацио-

                                20


нальных интересов. Претензии на исключительную интерпретацию
норм международного права можно трактовать как синоним уверен-
ности в собственном превосходстве над другими странами.
    Дилемма, увиденная Дж.Агамбеном, состоит в следующем: или
одни нормы применяются для всех участников международных от-
ношений, или ограниченный круг стран, претендующих на гегемонию
и «сильное лидерство», имеет иммунитет перед лицом международ-
ного права. Первый вариант соответствует духу либерального взгляда
на мировую политику с его универсальностью, «техничностью»,
склонностью к обобщениям и силой нормативности. Второй вариант,
означающий допустимость исключений, базируется на представлении
о безопасности как феномене, выходящем за пределы обыденности.
Согласно этой логике, «нормальные» правила здесь либо вообще не
работают, либо нуждаются в серьёзных модификациях (неординарные,
чрезвычайные меры). Например, Дж.Агамбен часто использует ссыл-
ки на узников базы Гуантанамо, не имеющих формального статуса
военнопленных и, соответственно, по воле администрации США вы-
веденных за пределы юридического поля.

***
Пять концептуальных рамок, представленных выше, обозначили два
основных источника актуализации проблем безопасности. Во-первых,
вопросы безопасности начинают входить в повестку дня, когда им-
перское начало направляется против суверенитета национальных го-
сударств (варианты 1, 2). Во-вторых, обострение проблем безопасно-
сти    является    следствием    противостояния     международного
(со)общества с «варварами», «монстрами», которые ставят в тупик
всю систему международного права и институтов.
    Фундаментальная проблема пост-структурализма состоит в том,
что явные симпатии к частностям (сингулярностям, партикулярно-
стям, единичностям) выводят за скобки поднятый ещё М.Фуко вопрос
о том, что делать, если эти «частности» являются «монстрами», «бе-
зумцами», «варварами»? «Готический» взгляд на мировую политику
(и безопасность) вполне имеет право на существование, но он плохо
вписывается в пост-структуралистские рассуждения о власти. Отчасти
на эту тему попытался высказаться Ж.Бодрийяр: «Сингулярности не
являются неизбежно жестокими, насильственными, среди них есть и
весьма субтильные: язык, искусство, тело, культура. Но есть и жесто-
кие – как терроризм. Такого рода сингулярность мстит всем универ-

                                 21



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика