Единое окно доступа к образовательным ресурсам

Культурология как она есть и как ей быть: Международные чтения по теории, истории и философии культуры. Выпуск 5

Голосов: 0

Данный тематический выпуск Международных чтений по теории, истории и философии культуры подготовлен к Четвертому международному философско-культурологическому симпозиуму "Культурология - как она есть и как ей быть", который проводился в рамках долговременной научно-организационной и исследовательской программы Международного центра фундаментальных исследований современной культуры в Санкт-Петербурге. В соответствии с программой Симпозиума сборнки включает следующие проблемные и тематические разделы: Культурология как наука; Культурология как дисциплина; Культурология как опыт; Культурология как эксперимент; Российские контексты культурологии.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
               ПОСТМОДЕРНИЗМ И РАГНАРЕК
                      Опыт преодоления



                 Екатерина СУРОВА, Владислав ТРОФИМОВ


   Я слушаю как за окном: только хтонический ветер и вялые ли-
стья. Оно пытается совершиться, но мое Я, точнее его отсутствие,
мешает ему быть. Я бы мог стать римским императором, но меня
нет, и поэтому Я становится им. Ветер усиливается, и с Запада
приходят варвары, принося с собой незнакомый ландшафт. Они
обошли Великую стену и теперь заполняют залы, занимая наши
места, требуя повторить на бис конец «Священной империи».
Империя сгорает до тла, хваченная пламенем страсти и бунта, в
сумасшествии и неверии. А весь мир вокруг заволакивает едким,
удушающим дымом. Является ли стихийным этот пожар, или это
– нацеленное сжигание старой травы, очищение и катарсис. Ог-
ромные скорости и отсутствие какого-либо ограничения приво-
дят к тому, что человек перестает ощущать себя как нечто при-
сутствующее. В пожаре травы, в столкновении огня задыхается,
затухает, исчезает пространство. Импульс западного ритма, во-
рвавшийся в напряженное интеллектуальное и духовное поле
русской культуры, вызывает невиданное доселе, чудовищное ус-
корение. Русский мир как бы погружается в танец лишенный те-
ла. Мир исчезающего пространства единственным способом сво-
его присутствия избирает слово, приходящее из Ничто и в Ничто
уходящее.
   Современный русский человек обрел свою смерть. В смерти
же мы обретаем плоть и кровь. Непорочная игра смыслов, их
бестелесное существование лишено всяких основ. Язык превра-
щается в словарь. Словари роятся перед глазами, и, как мера это-
го мира, этого букинистического Вавилона, выступает цитата:
«Эти позднеантичные риторы и компиляторы научили средневе-
ковых людей обходиться крохами познаний. Словари, мнемони-
ческие стишки, этимологии(ложные), флорилегии – вот тот при-
митивный интеллектуальный материал, который Поздняя импе-
рия завещала Средневековью. Это была культура цитат, избран-


340          Екатерина СУРОВА, Владислав ТРОФИМОВ

ных мест и дигест»(Жак Ле Гофф «Цивилизация средневекового
запада»).
   С разрушением Берлинской стены было нарушено равновесие
русского космоса. Более чем 20 лет послевоенного застоя смогли
сохранить практически нетронутой часть основ русской культуры.
   Миф, сложившийся вокруг постсталинского государства, по
прошествии некоторого времени уже не выдерживает никакой
критики. Единственное, что в нем реально, это то, что большеви-
ки и их последователи действительно явились воплощением ме-
тафоры уничтожения. Уничтожение Бога и человека. Дело в том,
что деятели советской эпохи нанесли решающий удар в войне, не
прекращающейся на протяжении всей русской истории, в войне
между христианством и язычеством, установив, тем самым, неог-
раниченную власть последнего. До середины 30-х г. им удалось
сделать парадоксальную вещь: уничтожив христианство, являю-
щееся в течении тысячелетия основой русской культуры, унич-
тожив Бога, они не смогли уничтожить сакральное в русской
культуре. Более того, снятие христианских запретов на проявле-
ние языческих мотивов дало ей таких поэтов как Борис Корни-
лов, Павел Васильев, Николай Клюев, Александр Твардовский,
таких писателей как Андрей Платонов, таких беспрецидентных
экспериментаторов как Велимир Хлебников. Советская культура
– это культура насквозь языческая, наполненная идеологически-
ми и архаическими мифами. Это странный симбиоз традиции и
традиции. С одной стороны, не до конца уничтоженная право-
славная традиция, с другой стороны – не до конца осуществлен-
ное единство псевдоатеистического язычества с русским мар-
ксизмом.
   Современный русский человек непосредственно ощущает
связь с тем первоначальным ландшафтом, который породил эту
культуру, который, до некоторой степени, продолжает окружать
нас и сейчас, но одновременно, это человек «цивилизации»,
ощущающий свое исчезновение в рамках городского ландшафта.
Мы отгораживаемся от окружающего мира холодеющей кожей
бетонных стен, телефоном, телевизором, и другими средствами
самоограничения и коммуникации. Но, после недели работы, мы
едем в деревню, чтобы «стать ближе к земле»(Б.Г.), погружаясь в
пучину первозданного леса. Многие экзистенциальные пережи-
вания связаны для нас именно с этим ландшафтом, существовав-
ший тысячу лет, но начинающим исчезать именно сейчас. Что-то


                 ПОСТМОДЕРНИЗМ И РАГНАРЕК                  341

сломалось, что-то рухнуло в культуре, убившей Бога, сделавшей
эт не исподволь, а по-русски открыто.
   Лишь немногим европейским этносам удалось сохранить тот
ландшафт, который еще помнит культура. Исчезновение перво-
начальной среды обитания порождает фрустрацию, ощущаю-
щуюся как отсутствие архетипической связи с окружающим. По-
ток перевоплощений, переодеваний, явление все новых и новых
кож. Результатом этого становится нескончаемая агрессия и
апелляция к чужому ландшафту, попытка присвоить его себе.
Старые архетипы еще живы, но диссонанс с окружающим миром
требует осмысления. Таким образом, религиозная практика за-
мещается врачебной. Массовые военные психозы в так называе-
мом цивилизованном мире становятся похожи на тот же самый
импульс, который двигал поток варваров к границам Римской
империи. Умирающий христианский мир требует все новых и
новых ландшафтов, он как бы потребляет их, разрушая. Все кру-
жится и мелькает, сплетается змеиным клубком как в начале ав-
густа, как в праздник Янки Купалы. Страшно приближаться к
этому, страшно дотронуться. Но кровь холодеет, когда ты вгля-
дываешься в зеркальный щит, созерцая своего отсутствующего
двойника.
   Бич мира – страх. Он гонит и оформляет, заставляет отре-
шиться, не помнить ни о чем, кроме себя. Бегство от ужаса. Вы-
рванные картинки, остальное все слилось, потеряв смысл. Рас-
кадровка. Все, что осталось за кадром, не имеет смысла, ибо ли-
шено субъекта. Я смотрится в мир как в зеркальный щит Афины
Паллады, стекленея от ужаса своего отсутствия. Мир, лишенный
пространства, предполагает наличие Я-Иного, воспринимаемого
вечно присутствующим Я – Другим. В меня как бы перетекает
отраженное в зеркале, превращаясь в отстраненное Я. Субъект
уже выделил нужное и структурировал его, но он не нашел ниче-
го нового. Так наступает смерть мира, являя собой Рагнарек. В
истории нашего города, в одной из его мифологем, связанных с
Блокадой, есть хорошо известная всем страница, написанная сла-
беющей детской рукой. «Все умерли. Осталась одна Таня.» Что
было после – текст не указывает. Это фигура умолчания. Фигура
смерти. После не было ничего. Ибо все было разрушено, и люди
покинули этот мир. Мы, подобно этой девочке, существуем в си-
туации последнего человека в мире. Мы умрем, но смерти не бу-
дет, ибо тот, кому она адресована, мертв. Боль приходит, но мы


342          Екатерина СУРОВА, Владислав ТРОФИМОВ

ее не ощущаем. Ибо Рагнарек – это момент восхождения от одно-
го мира к другому, от элементарного к элементарному. Как «сим-
вол», он соединяет в себе два равновеликих начала, два равнове-
ликих мира. От архаического, циклического мира образ Рагнаре-
ка заимствует идею умирания и возрождения. От христианского,
исторического – идею начала мира.
   Это две модели времени, две модели смерти, в совокупности
задающие исчезновение.
   Все умерли...
   Но страшного суда не будет. Мы видели в их глазах ужас, но
они должны были нас убить. Тогда мы вытащили свои револьве-
ры и расстреляли их( Борхес )... В первый момент было легко и
свободно. Смерть Богов, их нелепые позы, вызывали детскую ра-
дость и любопытство. Похожие на танец. Мы читали письмена на
их коже и говорили вам. Так незаметно мы проговорили смерть.
   ХХ в. – это оргия смерти богов, это творение смерти из Не-
Бытия. Современный автор всецело определяется своим собст-
венным произведением. Слово уже не является поэзисом, оно
уже не творит Бытие из Ничто. Убив Бога, человечество утеряло
божественный Глагол. Тщетные попытки восстановить потерян-
ное единство, отбрасывают нас к самим себе. В результате пред-
метом собственного творчества становлюсь я сам. Автор полно-
стью переходит в текст. Примером такого дискурса можно на-
звать фрейдизм. Фрейд выпускает в мир темную сторону своей
души, извлекая из своих сновидений хтонических чудовищ сек-
суального. Подвергая их рациональному осмыслению, он пере-
ходит всем своим дьявольским существом в свое собственное
творение. Таким образом, осуществляется странный симбиоз ав-
тора и текста. Рождается дискурс, способный порождать подоб-
ное себе. Автор-текст начинает существовать в культуре абсо-
лютно самостоятельно. Фактически он присваивает себе автор-
скую функцию, превращаясь в двойника автора, в портрет До-
риана Грея, совершая все новые и новые злодеяния, старея на
глазах изумленного юноши. Так называемый метадискурс по су-
ществу является смертью автора, или скорее всего его двойни-
ком. Этот двойник не тождественен автору, он сам – автор. Точ-
нее, Я-Иное по отношению к породившему его. Автор-текст – это
новый образ индивидуальной смерти человека, ментальный образ
личной смерти. Начиная с эпохи романтизма, литературу захле-
стывает нескончаемый поток образов, связанных с двойничест-


                  ПОСТМОДЕРНИЗМ И РАГНАРЕК                   343

вом. Особенно активен этот образ в западной культуре. В галерее
двойников привлекает «Портрет Дориана Грея». В нем, может
быть, наиболее ярко высвечивается идея метадискурса.
   Произведение творца, ставшее двойником, это образ произве-
дения, выполняющего функцию самого автора. Художник созда-
ет портрет, более живой, чем модель, на котором остается лишь
Я-Иное, явленное другому. Сам же герой, совершая ряд за рядом
свои злодеяния, лишь остается собственным двойником. Портрет
же, изменяясь, фактически, творит реальность вокруг Дориана
Грея. Как итог – смерть (убийство) автора, смерть (убийство)
портрета, самоубийство.
   Будучи портретом самого себя, Дориан Грей умер еще при
своем рождении. Это чудовище намного страшнее банальной оп-
позиции автора и творца, доктора Франкенштейна и его мутанта.
Это автор-текст, автор-паук. Это троичное Не-Бытие, заменяю-
щее сакраментальное единство.
   Я уже мертв, но страшного суда не будет, ибо Боги мертвы,
ибо исчезающий мир требует наступления Иного. Но будущего
тоже нет. Мы лишь существуем в постнастоящем, так как смерть
совершается здесь и сейчас. В результате невозможности выра-
зить смену картины времени в старом языке, современное искус-
ство начинает фиксировать этот процесс как ситуацию тотально-
го морга. Нет автора , нет зрителя, нет сакрального, нет Бога. И,
как итог, невозможность нового. Современный автор готов пре-
вратить в портрет Дориана Грея окружающий его мир. Это куль-
тура перфоменса и инсталляции, цитаты и мертвого символа.
   Назревает бунт против исторического. Мы существуем в на-
стающем настоящем, а язык, современный нам, историчен. Пара-
докс постмодерна в том, что он сочетает в себе две модели вре-
мени: историческую и постисторическую. Это борьба хаоса со-
вершившегося с хаосом настоящего. Отсутствие присутствующе-
го живого и присутствие отсутствующего мертвого, это – автор-
текст, автор-паук. Это Я-Иное, Я-Зеркало, Я-Рагнарек. Все это –
глобальный мазохизм. Новое за кадром. Но что бы ни происхо-
дило, оно всегда устремляется к своему апогею. И мазохизм ре-
шает судьбу мира. В наивысшей степени это проявляется у Твор-
ца, у автора. Бог умер? Как бы не так. Святое всегда свято. Ибо:
«Какую же лучшую и более драгоценную жертву ради него мог-
ли бы принести Богу как не его самого. Но не дивно ли это, что
ему в дар приносишь его же и платишь за него им же самим?»


344          Екатерина СУРОВА, Владислав ТРОФИМОВ

(Мейстер Экхарт) Это процесс саморазрушения. Но мазохизм не
постигает своего апогея. Это лишь желание жертвы, приносится
в жертву кто-то иной, будь то распятый любовью Христос, или
затравленный искалеченный Пан. Творец и тварь. Тварь уже по
положению своему лишена ответственности за Творца, который
всегда жертвенен, ежели добр и благ. И гибнут Боги за своих чад.
И свершается миг Рагнарека, длящийся вечно. Ибо и Вечность
лишь миг в ожидании Субъекта. И какой смысл длить то, о чем
никто никогда не узнает.
   Человек – образ и подобие Творца. Как взлелеяна эта мысль
автором в преддверии конца. Образ двойника маячит в тумане и
темноте постмодернистского хаоса. Но лишь в подобии так ярко
вырисовывается различие. Господь рождает Явь, а ты – Небытие.
Твой мир лишь голограмма. Ты ее освещаешь, дробишь. Но твой
мир мертв и, заходя за эту черту, ты видишь свое НИЧТО. Ибо:
«Наказание за желание – это агония неудовлетворенности.»
(«Божественный Пимандр Гермеса Меркурия Трисмегиста»). Так
говорит мое Я, сбрасывая пожелтевшую кожу, открываясь бы-
тию, находящемуся за чертой. Я возвращает себе себя, утрачен-
ное в этой битве. Я уже не автор, Я уже настоящее Я-Иное.
   Игла разума пробивает оболочку яйца мира. Рождается новый
автор, и, дай Бог, он будет лишен того страха, который опять-
таки убьет его. Но нет, это будет в ином мире.




                                     Е. Сурова, В. Трофимов, 1998


   Российские контексты культурологии

       РЕЛИГИЯ, ЦИВИЛИЗАЦИЯ, КУЛЬТУРА
             (К вопросу о статусе культурологии)

                                             Александр КАЗИН

   Неверующих людей, к счастью, не существует. Различие меж-
ду верующими и «неверующими» только то, что верующие верят
в Бога – бесконечную жизнь, а «неверующие» (атеисты-
безбожники) верят в смерть. Однако смерть не просто ничто, а
не-бытие, ме-он, бытие с отрицательным знаком. На языке бого-
словия это называется адом. Такова духовная вертикаль человека
и человечества, разворачивающая его существование между по-
люсом абсолютного Света и полюсом внешней тьмы, где «плач и
скрежет зубов». Ни то, ни другое в земной жизни (здесь-бытии),
разумеется, недостижимо, но каждая экзистенция (индивидуаль-
ная и групповая) несет в себе свой рай и ад. На горизонтали твар-
ного эмпирического бывания те же полюсы Абсолюта символи-
зированы правой и левой сторонами мира. С древнейших времен
и до наших дней в соборном сознании народов присутствует об-
раз (архетип) мирового дерева, разделяющего и соединяющего
Небо и землю, Правое и левое. В результате спасительной жерт-
вы Иисуса Христа людям дано откровение, в котором отношения
между духом и материей освящены как любовные и творческие,
имеющие провиденциальный смысл. Мистическим и логическим
символом этих отношений является Крест. Вертикальную основу
мирового Креста образует божественная энергия – Фаворский
свет, исходящий от Пресвятой Троицы и пронизывающий собой
весь сотворенный космос сверху донизу, вплоть до области тьмы
кромешной, до ада. Онтологическую горизонталь Креста состав-
ляет тварный мир как таковой, в его относительной завершенно-
сти и самоценности, где решающую роль играет различение дел
правой и левой руки – правды и кривды. Таков логос христиан-
ской цивилизации вообще, в особенности же цивилизации право-
славно-русской, ибо именно в России «все концы сходятся, все
противоречия вместе живут». Если к указанной вертикали не-
тварных энергий и горизонтали материального мира прибавить


346                             Александр КАЗИН

ещё диагональ культуры, постоянно колеблющейся между Све-
том и тьмою, между святостью и демонизмом, мы получим на-
чальную метафизическую схему цивилизации.1
   Ещё более наглядно та же схема выглядит в круговом испол-
нении. В духовном центре цивилизации находится религиозное
ядро, включающее в себя веру народа и его священный язык, на
котором он говорит с Богом. В русской цивилизации это, соот-
ветственно, православная вера и славянский язык. Вокруг ука-
занного ядра располагаются цивилизационные оболочки, начиная
с умственно-нравственно-художественной (собственно культу-
ра); далее следует государственно-политическая сфера – область
соединения священства и царства, духовной и светской власти;
наконец, внешнюю форму цивилизации образуют её технологии,
«тело власти», излучающее энергию на весь остальной космос.
Как в качестве креста, так и в форме круга христианская цивили-
зация являет собой пространство-время, в котором по неиспове-
димому промыслу Божию борются друг с другом добро и зло.
Применительно к круговой схеме это означает, что некоторые
оболочки цивилизации (в частности, культура) могут иногда зна-
чительно отдаляться от её духовно-онтологического ядра, или
даже вовсе противоречить ему.2
   Итак, цивилизация – это уникальная соборная человеческая
сущность, развернутая в истории. В качестве социальной лично-
сти цивилизация обладает относительным единством своего ду-
ховного и материального бытия, в то время как культура – это
преимущественно светская (и уже потому сниженная) ипостась
духовного существования соответствующего социума. В настоя-
щее время культурологи насчитывают в мире семь больших са-
мостоятельных цивилизаций, среди которых восточно-
христианская (православно-русская), евро-атлантическая, южно-
азиатская и другие. Духовное ядро отечественной цивилизации
образует православная вера и русский язык. Крещение Руси по

    1
      Русская Православная Церковь входит в хронотоп русской цивилизации лишь час-
тично – в той мере, в какой она является человеческим и социальным институтом. Как
мистическое тело Христово, Церковь, разумеется, выше всякой цивилизации и культуры.
Что касается «антицеркви», то в неё входят все сознательные и бессознательные против-
ники образа Божия в человеке.
    2
      Приведенные схемы можно сколь угодно уточнять и детализировать – в плане са-
кральной географии, политологии, эмблематики цвета и т.д. Но это предмет отдельной
работы.


                     РЕЛИГИЯ, ЦИВИЛИЗАЦИЯ, КУЛЬТУРА                                347

православному обряду означало принятие ею христианства, не
искаженного        особенностями        римского      рационально-
юридического сознания. Это оказало решающее влияние на по-
следующую русскую историю и культуру вплоть до ХХ столетия,
одновременно отделив её от романо-германской Европы. Право-
славие всегда стремилось к богосыновству (а не к богорабству
или богоборчеству) в вере, государственности и просвещении.
Современный германский философ Ф. фон Лилиенфельд верно
заметила по этому поводу: «в России не было Реформации, но у
вас были собственные события. Сравните: у вас – татарское иго,
у нас (т. е. в Европе – А.К.) – расцвет схоластики и рыцарской по-
эзии. Русь страдала – и шла вглубь: вспомните проповеди Сера-
пиона Владимирского, «Слово о погибели Русской земли». Эта
способность уйти вглубь дала удивительное явление, которое по-
лучило название «северной Фиваиды» – Сергий Радонежский и
другие. Такого влияния монашества на культуру на Западе нико-
гда не было. Этот путь вглубь человека и создал традицию».3
Пользуясь образом Л.П. Карсавина, можно сказать, что сущест-
венно иначе – по сравнению с дуальным католическо-
протестантским менталитетом – сложилась сама «симфоническая
личность» русского народа, относительно которой дилемма
«священное\мирское» оказывается вообще малоприменимой. На
Западе римская курия вела успешные политические войны с ко-
ролями, в то время как русская православная Церковь находилась
с московским царем в состоянии симфонии.4 Со своей стороны
Иоанн IV Грозный, например, приносил искреннее церковное по-
каяние за свои жестокости, а в письмах к князю Курбскому оп-
равдывался перед беглецом: «Отец и Сын и Святой дух ниже на-
чала имеет, ниже конца, о Нем же живем и движемся. Им же ца-
ри величаются и сильные пишут правду».5 Сравни это с открыти-
ем одного из героев Достоевского: если Бога нет, то какой же я
капитан?
   Заботясь о технологической оболочке русской цивилизации,
Петр Великий заимствовал у Запада прагматический постав жиз-

    3
      Лилиенфельд фон Ф. Восстановление? Нет, возвращение // Лит. Газета. 1988. 13 апр.
С. 13.
    4
      Речь, разумеется, идет о принципе, а не о его нарушениях с той или другой стороны.
    5
       Первое послание Ивана Грозного князю Курбскому // Переписка Ивана Грозного с
князем Курбским. Л., 1979. С. 12.


348                                 Александр КАЗИН

ненного мира, однако не мог (да и не хотел) изменить само ду-
ховное ядро России. Святая Русь оставалась верной себе и в Мо-
скве и в Петербурге. На реформы Петра Россия ответила подви-
гом Серафима Саровского, поэзией Пушкина и победой над ко-
ронованной буржуазной революцией в лице Наполеона. Назван-
ные события суть знамения, символизирующие возврат России на
православную духовную почву после западнических реформ
Петра и Екатерины. Хрестоматийно известны слова Достоевско-
го о том, что русский человек не согласится на что- либо мень-
шее, чем на всемирное братство по христову закону. По существу
о том же мечтал и Лев Толстой. Со своей стороны, скромный
библиотекарь Румянцевского музея Николай Федоров вынашивал
проект всемирного бегства от равнодушной к Истине жизни ка-
питалистического города на другие планеты. Крупнейший отече-
ственный консерватор Константин Леонтьев прямо проклинал
Европу как родоначальницу либерально-эгалитарного смертолю-
бия. Даже вольнодумец Владимир Соловьев писал о том, что «от
народа – носителя божественной силы требуется только свобода
от всякой ограниченности, возвышение над узкими специальны-
ми интересами, требуется, чтобы он не утверждал себя с исклю-
чительной энергией в какой-нибудь частной низшей сфере дея-
тельности и знания, требуется равнодушие ко всей этой жизни с
её мелкими интересами».6 После всего этого не удивительно, что
социалистическую революцию Россия переживала как мировое
спасение, а Третий Рим за три дня стал Третьим Интернациона-
лом.
   Таким образом, тайная русская свобода в глубине своей от-
рицает раздвоение духа между фарисейски исповедуемой святы-
ней и реально осуществляемым грехом. В этом плане русской ис-
тории как бы не было: симфоническая личность России метафи-
зически остается с Богом, участвуя в мировом прогрессе лишь
поверхностными слоями своей цивилизации. Если мировой либе-
ральный прогресс направлен от рая к аду (а в этом ныне мало кто
сомневается), то Россия дольше других сопротивлялась цивили-
зованной апостасии. После петровских реформ она создала це-
лую «империю фасадов»: Петр Чаадаев и маркиз де Кюстин были
отчасти правы, подчеркивая искусственный характер российско-

  6
      Соловьев В.С. Три силы // Соч. в 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 25.



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика