Единое окно доступа к образовательным ресурсам

История русской литературы. Ч.1: Учебное пособие

Голосов: 18

Учебное пособие разработано на кафедре истории русской литературы ДВГУ. Курс "Истории русской литературы" - важное звено в подготовке студента филолога, специалиста в области русского языка и русской культуры. Этот курс охватывает временный период с 1800-го по 1917г., знаменующий начало нового периода русской литературы (послеоктябрьский). Особенности данного курса определяют характер самостоятельной работы студентов-филологов. Даны списки источников и основная научная литература по вопросу в соответствии с программой курса истории русской литературы XIX века в университетах. Учебное пособие предназначено для студентов-филологов.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
           Как будто в гробе том свобода
       Воскресшей Греции лежит.

      Пушкинская трактовка Байрона напоминает рылеевскую. Байрон для Пушкина, как и для
Рылеева, - поэт свободы, и именно поэтому он вспоминает о нем в своем стихотворении,
посвященном теме свободы:

       Исчез, оплаканный свободой,
       Оставя миру свой венец,
       Шуми, взволнуйся непогодой:
       Он был, о море, твой певец.
       Твой образ был на нем означен,
       Он духом создан был твоим:
       Как ты, могущ, глубок и мрачен,
       Как ты, ничем неукротим…

       В строфах, посвященных Байрону, все связано с предшествующим движением темы и
накрепко связано между собой: Байрон – свобода – море. Байрон, оплаканный свободой, - он же
певец моря – и он же «певец свободы». Байрон был «оплакан» свободой и потому, что погиб за нее, и
потому, что был ее «певцом».
       Своеобразным показателем музыкального и романтического строя стихотворения является
одна «ошибка» Пушкина против грамматики, которую он вольно или невольно допустил. В русском
языке слово «море» среднего рода, но Пушкин говорит о море «он»: «Но он взыграл неумолимо…»,
«ты ждал, ты звал…» На эту ошибку обратил внимание исследователь А.Слонимский, он
оправдывает мужской род в применении к морю стремлением Пушкина к обобщению и
подразумеваемым, а затем в тринадцатой строфе появившимся словом-заменой «океан». Но слова
«океан» не было в тексте первых публикаций элегии «К морю», поскольку 13-ая строфа в них была
представлена только словами «мир опустел» и рядом точек, а мужской род в применении к слову
«море» был, и никого это не смутило, никто не указал Пушкину на допущенную им «ошибку».
Никого не смутило, видимо, потому, что мужской род и без слова «океан» кажется у Пушкина
достаточно естественным. Не правильным в строгом смысле этого понятия, а именно естественным.
Море в стихотворении оказалось мужского рода не по связи его с океаном, а потому, что для поэта
море – друг: «Как друга ропот заунывный, как зов его в прощальный час, твой грустный шум, твой
шум призывный услышал я в последний раз». Сравнение моря с другом для Пушкина больше, чем
сравнение, больше, чем простая стилистическая фигура. Море в пушкинском стихотворении – друг
лирического героя, и это находит отражение в необычном, формально неправильном, но внутренне
оправданном и органичном словоупотреблении. К тому же в русском языке формы мужского рода
имени существительного способны выражать признаки одушевленности в несравненно большей
степени, нежели формы среднего рода. Море для поэта совсем как друг – и значит оно для него
совсем живое, одушевленное. В глубине поэтического и романтического, не признающего
формальных стеснений и потому свободного сознания море-друг только и может быть мужского,
одушевленного рода, и оно в языке тоже (скорее всего неосознанно для поэта) принимает на себя
мужской род. Видимая ошибка Пушкина находит объяснение в законах поэтического мышления –
романтического.
       Музыкальная основа художественного мышления в стихотворении «К морю» выявляется и
более непосредственным образом. Музыкальный характер носят формы поэтической речи у
Пушкина: музыкален синтаксис, богатый повторами значимых слов и союзов: «Твой грустный шум,
твой шум призывный…»; «там погружались в хладный сон… там угасал Наполеон»; «как ты могущ,
глубок и мрачен, как ты ничем неукротим». Или: «И тишину в вечерний час, и своенравные
порывы…»; «твои скалы, твои заливы, и блеск, и тень, и говор волн…». Музыкальной организации
стиха способствует и своеобразная «оркестровка» речи, так называемая звукопись. Звукописи
романтики придавали большое значение. Они видели в ней дополнительное и сильное средство
создания образной речи: создания музыкальной образности, приближающей язык слов к языку
музыки – единственному языку, который, согласно понятиям романтиков, способен был выражать
невыразимое. Подобную богатую звукопись мы встречали во многих стихах Жуковского, первого
русского романтика. Пушкин восхищался Жуковским и был его учеником. Истинным учеником, ибо
во многих отношениях превзошел своего учителя. Это относится и к мастерству звукописи, которое

                                               71


так очевидно в стихотворении «К морю». В стихотворении есть не только ведущая сквозная тема,
сквозной образ моря-свободы, но и сквозные и ведущие звуковые образы. Сонорные р, л, м, н, а
также некоторые другие сильные в звуковом отношении согласные абсолютно доминируют в стихе,
они как бы направляют основную музыкальную тему элегии: «Ты катишь волны голубые и блещешь
гордою красой…»; «как друга ропот заунывный, как зов его в прощальный час…»; «моей души
предел желанный, как часто по брегам твоим бродил я тихий и туманный, заветным умыслом
томим…»; «как я любил твои отзывы, глухие звуки, бездны глас и тишину в вечерний час, и
своенравные порывы…». Формально такие звуковые повторы называют аллитерации. У Пушкина,
однако, это не просто прием аллитерации, но и внутренний прием композиции. При этом следует
особо подчеркнуть, что явления звукописи носят в пушкинском стихотворении глубоко
содержательный характер. Звуковые повторы не только придают стиховой речи особую плавность и
выразительность, но и сближают слова между собой, приводят их в своеобразное взаимодействие,
обогащают их добавочными смысловыми оттенками и значениями. В строке «Твой грустный шум,
твой шум призывный…»             слова грустный и призывный благодаря звуковой близости
воспринимаются и как эмоционально и по смыслу близкие слова. Сходство звуковое (а также тесная
грамматическая зависимость от дважды повторенного слова «шум») как бы притягивает слова друг к
другу и выявляет их связь, семантическую, понятийную. Шум моря потому и грустный что куда-то
зовет. Для романтика грусть, высокая грусть - это знак вечной неудовлетворенности и жажды
перемен. Звукопись в стихотворении «К морю» сближает и отдельные слова в поэтическом тексте, и
все его слова. Она придает стихотворению особенную цельность, сообщает ему не только
музыкальный характер, но и музыкальное единство. Поэтическое произведение благодаря этому
воспринимается как единый монолог, взволнованный и страстный. Звуковая организация речи в
стихотворении отнюдь не является неосознанной. Пушкин сознательно к ней стремится.
       Романтическая поэтика – это поэтика интенсивного и предельного. В стихотворении «К
морю» все стремится к крайнему: чувства, мысли, понятия, звуки. Само море в пушкинском
стихотворении – «предел желанный». Предельность выражения заключена и в образе «свободной
стихии», и в «гласе бездны», и в дважды повторенном в разных контекстах слове «пустыня».
       Центральный образ стихотворения – образ моря, море не только «души предел желанный»,
море у Пушкина предельно ощутимо. Море – это «торжественная краса», «глухие звуки», «бездны
глас», «скалы», «заливы», «блеск», «говор волн». Аллитерация носит интенсивный характер,
звуковой образ моря строится у Пушкина на самых «звучных» звуках, на сильной концентрации,
сгущении этих звуков.
       С поэтикой предельного в стихотворении «К морю» теснейшим образом связана поэтика
контрастов. Контрасты в поэзии – это противопоставление в художественных целях крайнего и
противоположного. В них, таким образом, тоже может выражаться своеобразный максимализм
романтического стиля. Контраст лежит в основе самой элегии «К морю»: противопоставление
свободы и несвободы. Это противопоставление составляет главный сюжет стихотворения, оно
скрепляет воедино всю его композицию, и оно поддерживается в тексте близкими по смыслу
антитезами и антиномиями. Например: «Ты ждал, ты звал – я был окован…» Или в том же контексте
не менее выразительная и того же значения антитеза моря и берега: «Ты ждал, ты звал – У берегов
остался я…» Слова «берег», «брег» сами в себе уже содержат возможность антитезы слову «море»,
что позволяет поэту вложить в него особенный, образный смысл, придать им символическое
значение: берег, брег – неволя. Море у Пушкина – стихия, неодолимость, свобода; берег – скучный,
неподвижный, несвободный. Море – без – брежно, и уже этим оно противостоит берегу.
       Мир романтика – возвышенный, необычный, внебытовой мир. Таков и язык его
произведений. Он чуждается всего излишне обыденного, сиюминутного. Поэт-романтик мыслит
категориями высокими, возвышенными и обобщенными. Язык элегии «К морю» лишен понятий
бытовых и конкретно-вещественных. Он больше тяготеет к литературе, к миру поэзии, чем
непосредственно к жизни. В известной мере можно говорить о книжности и условности языка
стихотворения, заполненного словами «туманный», «прощальный час», «почил среди мучений»,
«хладный сон», «восторгами поздравить» и т.д. Эти слова встречаются не только в элегии Пушкина
«К морю», но и у многих романтиков. Однако у Пушкина они воспринимаются не как литературные
штампы, а больше как указание на принадлежность стихотворения и выраженных в нем идей к
особенному поэтическому и романтическому миру. Они помогают воспринимать мысль поэта вне
конкретного, на уровне высокого поэтического обобщения. Стремление к выражению общего, а не
частного – одна из самых характерных особенностей языка и стиля стихотворения «К морю». В нем
Пушкин конкретное осмысляет в сфере всеобщего и человеческого. Элегия, достаточно злободневная

                                              72


в своих истоках, лишена видимых примет злободневности. В своей стилистике она удаляется от
частностей и деталей. Реальное и земное Пушкин изображает в плане идеального и возвышенного. В
конечном счете, в этом больше всего и сказывается романтическая природа пушкинского
стихотворения.
       В трактовке темы свободы у Пушкина-романтика нет однозначности и одномерности. В
известном смысле можно сказать, что в постановке и решении этой темы в целом Пушкин-романтик
выходит за пределы только романтического сознания. Постановка темы свободы носит
остропроблемный, антиномичный характер. В освещении этой темы у Пушкина все не так просто. В
стихотворении «Демон» Пушкин причислял чувство свободы к «возвышенным» чувствам. Таким
именно оно и было для него всегда. Вместе с тем слово «свобода», вызывая у Пушкина сильный
порыв и высокий энтузиазм, не менее того вызывало и на трудные размышления. Свобода для него
была и возвышенным идеалом, и трагической в своей основе проблемой. Именно этой теме
внутренней несвободы человека посвящена поэма «Цыганы». Трактовка Пушкиным темы свободы в
ее трагическом повороте не ограничивается одним или двумя стихотворениями. Она намечает
особую и достаточно устойчивую линию в пушкинской лирике южного периода, она находит в
стихах все новое развитие и заострение. Эта тема с особенной силой звучит в стихотворении 1823
года «Свободы сеятель пустынный…» Стихотворение написано в стиле евангельской притчи, в той
же серьезной и возвышенной тональности. Мысли же стихотворения характерно пушкинские:

       Паситесь, мирные народы!
       Вас не разбудит чести клич.
       К чему стадам дары свободы?

     Поэтический голос Пушкина в этом стихотворении звучал гневно и печально. Стихотворение
Пушкина о Сеятеле – высокая драма:

       Свободы сеятель пустынный,
       Я вышел рано, до звезды;
       Рукою чистой и безвинной
       В порабощенные бразды
       Бросал живительное семя –
       Но потерял я только время,
       Благие мысли и труды…

       Стихотворение «К морю» завершило южный, романтический период в творчестве Пушкина.
Исследователь Д.Благой пишет: «…если элегия «Погасло дневное светило…» была прологом к
романтическому периоду творчества Пушкина, прощальное обращение к морю является явственным
его эпилогом».
                        Лирика Пушкина. Тема поэта и поэзии

                                                                     И неподкупный голос мой
                                                                      Был эхо русского народа
                                                                              А.С.Пушкин.
       Поэзия А.С. Пушкина поражает, ее нельзя не любить. Она является высшим выражением
общечеловеческих ценностей: любви, дружбы, чести, совести, справедливости, человеческого
достоинства, милосердия, неприятия всяческого произвола, унижения личности, ханжества,
лицемерия.
       Нас поражает всечеловечность, всемирность пушкинского гения. Гоголь говорил о Пушкине
как о русском человеке, каким он станет в своем развитии, может быть, через двести лет.
Парадоксально, но Александр Пушкин – самый «неизвестный поэт», и это не так уж далеко от
истины. Для нас гений Пушкина, его поэзия все еще остаются загадкой и тайной.
       Вся поэзия А.С.Пушкина – это его «лирический дневник», в котором он запечатлел черты
своей личности, своего мировосприятия. Поэзия не только его «памятник», но и «душа в заветной
лире».

                                              73


        Александр Пушкин был не только великим поэтом, но и мыслителем, с особым, сложным
мировоззрением, прозорливым историком и политиком, человеком государственного ума. Пушкин –
поэт-историк, поэт-мыслитель, его стихи оказывают облагораживающее, просветляющее воздействие
на духовный мир человека. Мир Пушкина – лирический, духовный, интеллектуальный – бесконечен.
Гений Пушкина уникален. Между прочим, Александр Пушкин довольно определенно ответил на
вопрос о «чуде» своего гения: «Был эхо русского народа». «Эхо» – значит и порождение русского
духа, высшее проявление его характера, самой истории. Да, Пушкин и сам – история русского
народа, русской культуры, он ее кульминация. Герцен заметил, что Россия ответила на реформы
Петра через сто лет громадным явлением Пушкина.
        Мотивы лирики Пушкина многообразны: он обращался к темам любви, дружбы, поэта и
поэзии, предназначении самого поэта в этом мире и обществе, к философским вопросам – жизни и
смерти, преходящего и вечного, счастья, веры и безверия.
        Дружбой освящена вся жизнь и вся поэзия Александра Пушкина. Никто из русских поэтов не
воспел дружбу так, как Пушкин. Он мог щедро дарить друзьям свое сердце и свою душу, умел
трогательно восхищаться ими, жить их радостями и невзгодами. Еще в лицее Пушкин начинает
писать стихи о любви и дружбе. В 1815 году он создает стихотворение «К ней», посвященное сестре
лицейского товарища – Бакуниной. Дух вольномыслия и вольнолюбия, царивший в лицее, сближает
и соединяет дружбою Пушкина, Ивана Пущина, Антона Дельвига, Кюхельбекера. «Мой первый друг,
мой друг бесценный», «товарищ милый, друг прямой», - так писал Александр Сергеевич о Пущине.
Когда Иван Пущин узнал, что его опальный друг находится в ссылке, в имении Михайловское, он,
пренебрегая запретами, поехал его навестить. Пушкин напишет, вспоминая эту встречу: «Поэта дом
опальный, / О Пущин мой, ты первый посетил; / Ты усладил изгнанья день печальный, / Ты в день его
Лицея превратил». А когда Иван Пущин, в свою очередь, оказался как активный участник
дворянского мятежа в изгнании, в сибирском остроге, Пушкин прислал ему свои стихи: «Мой первый
друг, мой друг бесценный / И я судьбу благословил / Когда мой двор уединенный, / Печальным
снегом занесенным, / Твой колокольчик огласил. / Молю святое провиденье: / Да голос мой душе
твоей / Дарует то же утешенье, / Да озарит он заточенье / Лучом лицейских ясных дней».
        К Кюхельбекеру Пушкин относился трогательно и заботливо, именно ему Пушкин посвятил
свое первое опубликованное стихотворение «К другу стихотворцу». Покидая лицей, Пушкин прочел
другу стихотворение «Разлука»: «Лицейской жизни, милый брат, / Делю с тобой последние
мгновенья, / Прошли лета соединенья… / Святому братству верен я».
        Александр Пушкин высоко ценил Дельвига, его «тихую», «скромную музу», с горечью
отмечал, что талант друга так и не был по достоинству оценен современниками, поэт писал: «Добрый
Дельвиг!», «мой парнасский брат», «художников друг и советчик»: «Ты, гордый, пел для муз и для
души». Дельвиг, вслед за Иваном Пущиным, навестил опального поэта в Михайловском. Лицейским
друзьям Пушкин посвящал свои стихи: «Чем чаще празднует Лицей / Свою святую годовщину, / Тем
робче старый круг друзей / В семью стесняется едину, / Тем реже он; тем праздник наш / В своем
веселии мрачнее…». Пущин и Кюхельбекер – «во глубине сибирских руд», Дельвиг умер. Три самых
близких друга поэта. Каждый из них – частица жизни Пушкина, частица его сердца и души.
        О назначении поэта и поэзии
        Александр Пушкин еще на «заре» своей литературной деятельности, в лицейских
стихотворениях, Пушкин задумывался над задачей, ролью и судьбой поэзии в современном ему
обществе и в прошлом. Первое напечатанное стихотворение А.Пушкина «К другу стихотворцу». В
нем поэт пишет:

       Не так, любезный друг,
       Писатели богаты…
       Их жизнь – ряд горестей,
       Гремяща слава – сон.

       И все же, прекрасно понимая незавидную судьбу поэта в современном ему обществе, лицеист
Пушкин избирает для себя путь литературного творчества. Он готов вступить на него, как бы ни была
трудна судьба поэта, какие бы лишения и тревоги, борьба и страдания его не ожидали:
       Мой жребий пал.
       Я лиру избираю.


                                               74


        Нельзя не заметить, что уже здесь слышатся ноты презрения по отношению к «сильным мира
сего», не способным не оценить, не понимать поэзию и самого поэта. В 1815 году Пушкин пишет
стихотворение «К Лицинию», в котором поэт характеризуется как защитник передовых
общественных идеалов:

       Я сердцем – римлянин.
       Кипит в груди свобода
       Во мне не дремлет дух
       Великого народа.
       Вспоминая римского сатирика Ювенала, Пушкин пишет о задачах поэта:

       Свой дух воспламеню жестоким Ювеналом,
       В сатире праведной порок изображу
       И нравы сих веков потомству обнажу.
        Так возникает в творчестве Пушкина образ поэта-борца, «глашатая» народных мнений. В
своем творчестве Александр Пушкин утверждал новый облик поэта, прямо противоположный
традиционным представлениям о назначении поэта (например, Державина). В понимании Пушкина,
поэт не одописатель, он «эхо русского народа»:

       И неподкупный голос мой
       Был эхо русского народа.
        «Свободная гордость», «скромная благородная лира», стремление служить своей поэзией
одной лишь свободе, отказ воспевать царей, сознание глубокой связи с народом – все это оставалось
неизменным во взглядах Пушкина в течение всей его творческой жизни.
        Во многих своих стихах Пушкин противопоставлял поэта светскому обществу, «толпе»,
«светской черни», как он презрительно и гневно именовал свет. А.С.Пушкин утверждал
независимость поэта от «светской черни», «толпы», от невежественных гонителей поэта, «гордых
невежд и знатных глупцов».
        В стихотворениях «Пророк», «Поэт», «Поэту», «Эхо» Пушкин пишет о задачах поэзии и
поэта. По его мнению, поэт свободен в своем творчестве, он идет своими путями, определяемыми его
высоким призванием, творчество поэта – благородный подвиг. Поэт, так утверждал Пушкин,
независим от служения «светской черни», независим от суждения современников, он не игрушка в
руках толпы, не ее минутная забава, он свободный творец, мыслитель и философ, обличитель
пороков, выразитель общенациональных интересов и пророк высших истин. Таким представлялся
Пушкину идеал поэта.
        Стихотворение «Пророк» пронизано мыслью о высоком общественном назначении поэзии. В
центре стихотворения – библейские образы. Эти высокие библейские образы характеризуют высокое
назначение поэта и поэзии. Звучит торжественный гимн во славу истинного поэта, выразителя
высшего, Божьего суда, суда самой истории. Поэт, по Пушкину, - носитель подлинной правды, он
единственный судья над всеми, воплощение высшей справедливости. В минуты вдохновения поэт
становится пророком, он обладает «всезнанием», высшей мудростью, ему понятны законы природы и
людской жизни, у него дар «сердцеведения», он может «жечь глаголом» сердца людей. Сердце поэта
«горит» любовью к людям и ненавистью к неправде и злу, которые он видит в общественной жизни.
Поэт знает и возвещает людям правду.
        Образ поэта-пророка, созданный Пушкиным, определял и его собственное поведение, его
роль в общественной жизни эпохи. Александр Пушкин утверждал независимость и свободу своего
творчества, права суда над окружающей его жизнью, права приговора ей. В русской литературе
Пушкин по существу явился первым общенациональным поэтом. Сам Пушкин видел высшую
ценность своего творчества в том, что боролся за свободу и независимость.
        Эти мысли нашли свое яркое выражение в стихотворении «Памятник». Оно является итогом
творческого пути поэта, его поэтическим завещанием.
        Вновь я посетил…


                                               75


       Стихотворение «Вновь я посетил…» написано поэтом в 30-е годы. Пушкин вновь волею
случая оказывается в том самом уголке, «где он провел изгнанником два года незаметных». Мотив
воспоминания, таким образом, становится ведущим в этом лирическом стихотворении.
       Настроения грусти, печали наполняют пушкинское творение: прошло десять лет с того самого
дня, когда поэт покинул родной «уголок» (Речь идет о Михайловском, где Пушкин был в ссылке и
находился под негласным надзором полиции, не имея возможности покинуть деревню). Десять лет –
это пора, когда можно подводить некоторые жизненные итоги, десять лет многое изменили в жизни
лирического героя: «И сам, покорный общему закону, переменился я, Но здесь опять минувшее меня
объемлет живо». В пушкинском стихотворении звучат философские мотивы: о быстротечности
времени, краткосрочности человеческой жизни и неумолимом, безостановочном движении самого
времени. Таким образом, время становится одним из главных героев пушкинского стихотворения, его
извечному закону и движению подвластны все, и неизбежно одно поколение сменяется другим. Поэт
способен понять этот безостановочный бег времени, принять его, способен сказать «младому и
незнакомому поколению: «Здравствуй!».
       Жизнь природы созвучна переживаниям лирического героя. Природа способна к обновлению
и возрождению, к обновлению и возрождению способна и душа человеческая: «Три сосны стоят…
Они все те же … Но около корней их устарелых Теперь младая роща разрослась…»:

       Здравствуй, племя
       Младое, незнакомое! Не я
       Увижу твой могучий поздний возраст…
       Поэт понимает, как краткосрочна жизнь человека, но принимает этот неизменный закон
жизни мудро и философски: увидят дети и внуки – таков извечный закон бытия, который диктует
неизбежную связь поколений и преемственность, ту связь времен, о которой писал еще Шекспир. Не
может, не должна распасться «связь времен»:

       Но пусть мой внук…
       С приятельской беседы возвращаясь,
       Веселых и приятных мыслей полон,
       Пройдет он мимо вас во мраке ночи
       И обо мне вспомянет.

       Пушкин вновь обращается к мотиву памяти в заключении своего стихотворения. Мотив
воспоминания организует и композицию лирического творения, начиная и заканчивая это
стихотворение.
       Символично и время в этом стихотворении: прошло десять лет, а лирическому герою
представляется, что это было только вчера: «И, кажется, вечор еще бродил я в этих рощах…». Однако
между «вчера» и сегодня – десять лет.
Михайловское. «Граф Нулин». «Борис Годунов»
       31 июля 1824 года Пушкин выехал из Одессы в Михайловское. Пушкинская «пустыня»
постепенно наполняется собственными мыслями, делами, наполняется людьми, живыми
впечатлениями, добрыми друзьями, и как все его уединения – творчеством. Пушкин начинает жить в
Михайловском все более наполненной жизнью. В своих письмах из Михайловского он ведет живые
разговоры о литературе, в письме Рылееву он говорит о его поэме «Войнаровский» и выговаривает
Бестужеву за его незаслуженно строгий приговор Жуковскому, Гнедичу Пушкин пишет о его
переводе «Илиады». Вяземскому и Бестужеву Пушкин сообщает свое мнение о комедии Грибоедова
«Горе от ума».
       С точки зрения творчества Михайловское ознаменовало собой важный поворот для Пушкина:
он ищет нового, в своей поэзии он, как никогда прежде, идет навстречу живым впечатлениям и
живой жизни. В Михайловском Пушкин дописывает то, что не успел дописать в Одессе, в частности
поэму «Цыганы». Он пишет здесь элегию «К морю». Вместе с тем Пушкина захватывают все новые и
новые художественные замыслы.
       Одним из таких новых замыслов Пушкина была его поэма «Граф Нулин». В своих заметках
«О русской словесности» Пушкин писал о поэме: «В конце 1825 года я находился в деревне.
Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую комедию Шекспира я подумал: что если б Лукреции

                                               76


пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию?…Мысль пародировать историю и Шекспира мне
представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению…»
        Несомненно, что замысел «Графа Нулина» в сознании самого Пушкина прямо соотносился с
его раздумьями о путях истории, об элементе случайности в исторических событиях, с его мыслями о
близком не только по времени событии исторической жизни – декабрьском восстании. Для Пушкина
все это было очень важно. В историко-литературном отношении не менее важной, однако, оказалась
и другая сторона пушкинского замысла и пушкинского произведения. Повесть была создана спустя
месяц после завершения «народной трагедии» «Борис Годунов». Непосредственно за серьезным
сочинением в «шекспировском духе» Пушкин создает шуточную перелицовку Шекспира в духе
Дмитриева. Интрига, перенесенная на русскую почву и перевернутая на 180 градусов (жена отвергает
соблазнителя, ибо уже неверна мужу с другим), предполагала легкую двусмысленность ситуации, и
только. Поначалу кажется, что в таком, чисто пародийном, дмитриевском ключе, дан образ героини,
русской «Лукреции» (тем более, что вслед Дмитриеву Пушкин именует свою стихотворную повесть
«сказкой»). И.Дмитриев назвал свое сочинение «Модная жена». Дмитриевская героиня – молодая
жена старого барина, отправив кривого мужа Пролаза в английский магазин и французскую лавку,
наставляет ему рога с щеголем Миловзором. Не случайно в первом же стихе пушкинской повести
появляется слово «рога»: «Пора! Пора! Рога трубят!». Затем следует портрет мужа Натальи
Павловны, типичного деревенского барина, отправляющегося на охоту и берущего с собой «рог на
бронзовой цепочке». Намек на метафору «наставит рога» очевиден – особенно на дмитриевском фоне
(«Муж, в двери выставя расцветшие рога…» - «Модная жена»). В пушкинской повести конец
сентября, в деревне невыносимо скучно, Наталья Павловна не может развлечься даже ведением
хозяйства, ибо воспитана «в благородном пансионе /У эмигрантки Фальбала». Она выписывает
«Московский телеграф», то есть следит за картинками французской моды, знает сочинения
Ламартина. Читатель вправе ожидать, что «плоды просвещения», французская легкомысленность
дадут о себе знать – не век же Наталье Павловне читать скучнейший сентиментальный роман
«Любовь Элизы и Армана» да наблюдать за дракой козла с дворнягой и индейки с петухом. И тут
опрокидывается коляска проезжавшего мимо графа Нулина, у скучающей хозяйки есть повод зазвать
гостя; действие переходит в новую сюжетную фазу. Вместе с Нулиным читатель теряется в догадках:
содержат ли кокетливые слова и жесты молодой хозяйки намек на флирт или любовную связь. Увы
(или, к счастью) нет. Разбуженная графом, который прокрадывается к ней в спальню, Наталья
Павловна влепила нахальному Тарквинию пощечину:

       Ей сыплет чувства выписные
       И дерзновенною рукой
       Коснуться хочет одеяла…
       Своим звонким лаем шпиц будит служанку, а граф Нулин вынужден ретироваться. Впрочем,
утром хозяйка встречает гостя как ни в чем не бывало, знакомит с вернувшимся мужем. После
отъезда графа обо всем рассказывает супругу, который грозит затравит графа Нулина псами, как
только что затравил русака. И лишь тут, после ложной развязки, читатель узнает, кто больше всех
смеялся над произошедшим – Лидин, «их сосед, / Помещик двадцати трех лет». Лидин – типовая
«водевильная» фамилия. Любовная схема «Молодой жены» восстановлена на другом уровне.
       «Граф Нулин» означал поворот Пушкина на новые литературные пути, утверждение им
новых возможностей поэзии, завоевание для поэзии новой сферы действительности, по сути, всех
возможных сфер жизни. В поэме Пушкина осваивается то жизненное содержание, которое прежде
признавалось либо вовсе не поэтическим, либо недостаточно поэтическим: реальный быт, проза
жизни. В поэме «Граф Нулин» проза входит в поэзию как нечто законно ей принадлежащее, входит
дерзкая и торжествующая. Проза у Пушкина показывает скрытую в себе собственную поэзию:

       В последних числах сентября
       (Презренной прозой говоря)
       В деревне скучно: грязь, ненастье,
       Осенний ветер, мелкий снег
       Да вой волков…


                                              77


       Здесь не просто полемика, вызов, здесь и прямая демонстрация поэтических возможностей
прозы. Поэма Пушкина не могла не привлечь живой прелестью литературно-необычного,
нетрадиционного. Необычен сюжет поэмы. В его основе – бытовой русский анекдот. Кажется, что это
всего-навсего веселая шутка. Но совсем не шутка в поэме не только глубокие исторические аналогии,
на которые наводит сюжет, но и сами приемы ведения рассказа, поэтическая правда мелочей быта. В
«Графе Нулине», как и в романтических поэмах Пушкина, ключевое место занимают описания. Но
здесь они носят принципиально иной характер, чем в поэмах южного периода. Они не музыкальны, а
предметны, они строятся на правде частностей, в них все истинно, каждой мелочью, каждым
отдельным предметом. Самый язык описаний, да и всей поэмы совсем другой, он не похож на то, что
было у Пушкина прежде: он передает не общую, а конкретно-бытовую достоверность реального:

       Выходит барин не крыльцо,
       Все, подбочась, обозревает;
       Его довольное лицо
       Приятной важностью сияет…
       В ночном чепце, в одном платочке,
       Глазами сонными жена
       Сердито смотрит из окна
       На сбор, на псарную тревогу…
        Это картина в чисто фламандском стиле. Она резко и принципиально отличается от
описательных картин в южных поэмах. Так, в романтической стилистике «Кавказского пленника»
просто невозможны, недопустимы были выражения «холка коня», словечки «хвать», «в стремя ногу»
и проч. В поэме «Кавказский пленник» читаем:

       Стремится конь во весь опор,
       Исполнен огненной отваги…
       Питомец горских табунов,
       Товарищ верный, терпеливый…

      Даже жившая в пушкинском сознании знаменательная параллель Нулина с Тарквинием, а
Наташи с Лукрецией в самом тексте поэмы обыгрывается неожиданно иронически:

       К Лукреции Тарквиний новый
       Отправился на все готовый.
       Так иногда лукавый кот,
       Жеманный баловень служанки,
       За мышью крадется с лежанки…

        Художественно решающим в данном контексте является сравнение Нулина не только с
Тарквинием, но и с «лукавым котом». Сравнение играет свою роль не только в тексте, где оно
выглядит чрезвычайно забавным, но и в подтексте, где благодаря ему факт исторический и известное
историческое имя получают вдруг парадоксальное, бытовое освещение и тем самым глубоко
иронически осмысляются: ведь в подтексте сравнение с лукавым котом распространяется,
естественно, и на Тарквиния.
        Историческая рамка, в которую Пушкин (с помощью последней заметки о «Графе Нулине» -
1830г.) поместил комический сюжет, полностью переменила и статус героини: «В конце 1825 года
находился я в деревне. Перечитывая «Лукрецию»… я подумал: что если б Лукреции пришла в голову
мысль дать пощечину Тарквинию?… Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не
изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. Итак, республикою, консулами, диктаторами,
Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшествию, подобно тому, которое случилось
недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде. … «Граф Нулин» писан 13 и 14 декабря. Бывают
странные сближения». Дело не только в параллели с судьбой самого Пушкина (он случайно остался в
Михайловском и не попал на Сенатскую площадь). Наталья Павловна (именины Натальи приходятся

                                               78


как раз на день Бородинской битвы, на что обратил внимание еще П.Катенин) предстает
носительницей здоровых, естественных начал русской жизни, на которые «покушается» Нулин. При
всем своем пансионном воспитании Наталья Павловна – не Премила; она укоренена в отечественной
традиции – не столько бытовой и тем более не духовной, но «поведенческой». В той традиции против
которой направлена «ужасная книжка Гизота» (Нулин читает сочинение о неизбежном падении
монархии как социального института). А то, что святая Русь, которую ругает Нулин и которая как бы
«хранит» Наталью Павловну, не вполне «святая» и даже вполне грешная, - это, по Пушкину, столь же
естественно, сколь естественна легковесная и пародийная интонация в разговоре о таких важных
темах. Внутренняя патриархальность (при внешней «французскости») Натальи Павловны роднит ее с
Татьяной Лариной.
       Граф Нулин – неудачливый заезжий соблазнитель. Подчеркнуто говорящие фамилии у
Пушкина редки; граф Нулин именно такой случай. Резкая оценочность (нуль – ничто, ничтожность)
несколько смягчена насмешливой интонацией повествования; как уже говорилось, образ Нулина
восходит к образу Тарквиния (Шекспир «Лукреция»), полностью, в том числе сюжетно,
переосмысленному, а также к щеголю Миловзору из «Модной жены» И.Дмитриева. Вместе с
французским слугой Нулин возвращается из «чужих краев», где полуразорился, зато запасся
модными одеждами и модными идеями. Разница между гардеробом и философией для него столь же
несущественна, как несущественна разница между «ужасной книжкою» антимонархиста Гизо
(«Гизота») и придворным «словцом», как несущественно различие между богохульной песней
Беранже и мотивами Россини. Коляска Нулина падает на русском «косогоре»; он обретает убежище в
доме провинциальной помещицы Натальи Павловны, чей муж отбыл на охоту, так завязывается
любовная интрига, встроенная в более сложный общий сюжет. Развитие интриги следует за ужином,
во время которого гость и хозяйка мило болтают о западных модах и ведут себя по правилам легкого
флирта. Но влюбленный граф не хочет вовремя остановиться: приняв рукопожатие Натальи
Павловны за намек и распалив воображение, Нулин прокрадывается в спальню хозяйки – чтобы
получить звонкую пощечину и быть затравленным крошечным шпицем, как заяц-русак, которого на
охоте «затравил» муж Наталья Павловны. Описание нулинского «вторжения» в спальню пародийно
повторяет сцену покушения Черномора на честь Людмилы в «Руслане и Людмиле»:

       Влюбленный граф в потемках бродит,
       Дорогу ощупью находит.
       Желаньем пламенным томим,
       Едва дыханье переводит,
       Трепещет, если пол под ним
       Вдруг заскрипит…
       Интрига (как бы в соответствии с фамилией героя) разрешается ни во что; возвращение мужа
заставляет Нулина поспешить с отъездом: «Пикар все скоро уложил, / И граф уехал…» Но сквозь
пародийные извивы сюжета неявно и как бы случайно проступают второй и третий планы смысла.
Прежде всего, хромота графа, «прозвания», которые дает ему автор («полувлюбленный, нежный
граф», «влюбленный граф»), рассыпанные по тексту полунамеки («бес не дремлет») – все это
указывает на отдаленную связь Нулина с образом Влюбленного Беса из романа Жюля Кизотта и
более прямую – с пушкинским планом повести о влюбленном бесе: «Москва в 1811 (1810) году –
Старуха, две дочери, одна невинная, другая романтическая – два приятеля к ним ходят. Один
развратный, другой Влюбленный бес. Влюбленный бес любит меньшую и хочет погубить молодого
человека…» План этот (датировка Н.В.Измайлова) был набросан, видимо, в 1821-1823-х гг.; позже, в
1828 году, Пушкин, будучи в Петербурге у Карамзиных, рассказал устную фантастическую новеллу о
влюбленном бесе, сюжет которой был подарен им в том же году литератору В.Титову и лег в основу
повести Титова «Уединенный домик на Васильевском». Больше того, Нулин – в шутку – назван
«чудным зверем», едущим в «вечный город» Петрополь. Наконец, браня святую Русь, Нулин
окончательно обнаруживает свои «демонические», «мелкобесовские» черты, а его неудавшаяся
попытка соблазнить Наталью Павловну превращается чуть ли не в метафорическую попытку
«соблазнения России». А то, что этот демон-соблазнитель, этот «апокалиптический» персонаж пуст и
смешон – неудивительно; многие сочинители 1830-х годов будут писать о пустоте, мелкости и
безликости «нового» зла, приходящего на смену «прежнему» злу – грозному, сильному и внешне
ужасающему (ср. образ Чичикова, других персонажей Гоголя). Но главное, попытка поделить Россию

                                               79


«на нуль» заведомо обречена, как заведомо обречена любовная попытка Нулина. Граф возвращается
с Запада, но сам он отнюдь не «европеец»; все, что он почерпнул в Париже, можно узнать, не
выезжая из деревни и читая (подобно Наталье Павловне) «Московский телеграф». Он возвращается в
Россию, но столь же далек он и от «русскости»; между тем есть живая сила традиции, укорененной в
самом строе отечественной жизни. Однако, едва приблизившись к таким обобщениям, Пушкин
поворачивает назад, в смеховую стихию. Наделив «пустячок» глубоким философским смыслом, он
вновь превращает «философию» - в пустячок:

       Теперь мы можем справедливо
       Сказать, что в наши времена
       Супругу верная жена,
       Друзья мои, совсем не диво.
        Говоря о Пушкине, А.Григорьев отмечал в его «великой натуре» художественную личность,
которая ничего не исключала: «ни тревожно-романтического начала, ни юмора здравого рассудка…»
В «Графе Нулине» Пушкин открывает перед читателем неожиданный и пленительный в своей
свежести «юмор здравого рассудка» - поэзию «здравого рассудка». Это была важная заявка на
художественный реализм. Своей поэмой Пушкин показывает художественные особенности реализма
– и в этом заключалось большое значение его поэмы.
Трагедия «Борис Годунов»
       Над трагедией «Борис Годунов» Пушкин начал работать в Михайловском, и здесь же он
закончил свое сочинение. Это было любимое его детище, быть может, обязанное своим появлением
Михайловскому уединению.
       В набросках предисловия к «Борису Годунову» Пушкин писал: «Писанная мною в строгом
уединении, вдали охлаждающего света, трагедия сия доставила мне все, чем писателю наслаждаться
дозволено: живое вдохновенное занятие, внутреннее убеждение, что мною употреблены были все
усилия, наконец, одобрения малого числа людей избранных». В письме к Н.Раевскому-сыну Пушкин
признавался: «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».
«Борис Годунов» был задуман Пушкиным как истинно русская трагедия, решенная в шекспировских
традициях. «Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших летописей дало мне мысль облечь в
драматические формы одну из самых драматических эпох новейшей истории… Шекспиру я
подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении
планов, Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях старался угадать образ
мыслей и язык тогдашнего времени», - писал Пушкин в набросках предисловии к трагедии. С
шекспировскими принципами создания трагедии связана у Пушкина даже внешняя форма трагедии
«Борис Годунов», особенности стиха. Это пятистопный безрифменный ямб, отныне узаконенный
примером Пушкина для всякой русской трагедии в стихах. Когда-то этот размер он отметил у
Жуковского. Для Пушкина пятистопный ямб в трагедии вместо шестистопного – это более
естественные интонации в речах героев и более естественные, жизненные сами герои.
       Как и у Шекспира, основа трагического в «Борисе Годунове» не столько внешний,
событийный конфликт, сколько противоречия и борения души. Борения души отдельного человека
(Бориса, Дмитрия), борения народной души. По-шекспировски Пушкин изображает и человеческие
характеры. Они у него не однозначны, не однонаправленны, но объемны; они даны на самом высоком
художественном уровне, с самой высокой (не дидактической) исторической и объективно-
психологической точки зрения. Это истинно живые и истинно трагические характеры.
       Борис Годунов – центральный персонаж исторической драмы («народной трагедии»), в
основу которой положены события, описанные в 10-м и 11-м томах «Истории государства
Российского» Н.Карамзина. Его «драгоценной для россиян памяти» посвящена трагедия Пушкина.
Пушкин, не приемля многого во взглядах Карамзина, полностью принимает версию о прямой
причастности Бориса Годунова к убийству единственного наследника престола царевича Дмитрия.
Борис Годунов предстает узурпатором власти, прикрывающимся всенародным избранием. Смута –
расплата за его грехи. Борис Годунов и Лжедмитрий связаны в трагедии как причина и следствие:
«незаконностью» первого порождена «беззаконность» второго; кровь притягивается кровью. Крах
Московского царства, приближение Смуты, страшный пролог. Уже в первой сцене («Кремлевские
палаты»), предшествующей избранию Бориса Годунова, боярин Шуйский, который расследовал
угличское убийство, рассказывает вельможе Воротынскому о Битяговских с Качаловым, которых

                                              80



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика