Единое окно доступа к образовательным ресурсам

История русской литературы. Ч.1: Учебное пособие

Голосов: 18

Учебное пособие разработано на кафедре истории русской литературы ДВГУ. Курс "Истории русской литературы" - важное звено в подготовке студента филолога, специалиста в области русского языка и русской культуры. Этот курс охватывает временный период с 1800-го по 1917г., знаменующий начало нового периода русской литературы (послеоктябрьский). Особенности данного курса определяют характер самостоятельной работы студентов-филологов. Даны списки источников и основная научная литература по вопросу в соответствии с программой курса истории русской литературы XIX века в университетах. Учебное пособие предназначено для студентов-филологов.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    страсти, а значит, не знают и верности. Алеко нужна свобода от чужого диктата, но он никогда не
признает чужую свободу от себя самого. Прежде всего – свободу Земфиры любить, кого она хочет.
Так, байронический сюжет приближается к неизбежной кульминации любовного (и смыслового)
конфликта. Пространствовав с Земфирой два года, Алеко слышит от нее песню: «Старый муж,
грозный муж… / Я другого люблю…» Это саморазоблачение, контрастно оттененное ответом
Земфиры, последовательно-свободным: «Ты сердиться волен…» Развязка близка, ее ничто
остановить не в силах – даже третье (по литературно-фольклорному счету обязательно последнее)
предупреждение Старика. Узнав от Земфиры, что Алеко во сне страшно страшно стонет и рыдает,
Старик вызывает его на разговор: вновь напоминает, что «здесь люди вольны», рассказывает
поучительную историю о своей любви к матери Земфиры, Мариуле, ушедшей с цыганом из другого
табора. Но все напрасно, застав Земфиру с другим, Алеко убивает обоих. Таким образом, он вершит
суд, возможный лишь там, где есть закон. Описав полный круг, действие возвращается в исходную
точку – европеец, бежавший от закона на волю, сам судит волю по закону, им установленному. Чего
стоит свобода, не сулящая счастья? Чего стоит цивилизация, от которой не скрыться, - ибо она таится
в самом человеке? Алеко не находит ответа – он остается совершенно один, отвергнутый (но не
осужденный!) табором. В отличие от Пленника («Кавказский пленник»), он не может вернуться и в
«русское», европейское пространство, туда, где «старый наш орел двуглавый / Еще шумит минувшей
славой».
        По закону жанра обстоятельства жизни героя соотнесены с обстоятельствами жизни Автора
(который и сам «… милой Мариулы / … имя нежное твердил»). Связующим звеном между ними
служит не только автобиографический эпилог, но очень важно предание об Овидии, которое
рассказывает Старик. Именно с Овидием, которого Рим изгнал из центра империи на северную
окраину, в придунайские области, сравнивает себя Пушкин в стихах периода южной ссылки. Именно
с Овидием, который среди вольного народа тосковал по империи, сравнивает Старик Алеко. И все же
черта, отделяющая внутренний мир Автора от внутреннего мира героя, проведена отчетливо. Автор
опытнее и мудрее Алеко; он не столько рифмует свои переживания с чувствами героя, сколько
холодно и жестко анализирует его душевный мир:

       Встречал я посреди степей
       Над рубежами древних станов
       Телеги мирные цыганов,
       Смиренной вольности детей.
       За их ленивыми толпами
       В пустынях часто я бродил,
       Простую пищу их делил
       И засыпал пред их огнями.
       В походах медленных любил
       Их песен радостные гулы
       И долго нежной Мариулы
       Я имя нежное твердил.
        Исследователь Б.Томашевский писал: «Задача поэта не «разоблачение» романтического
героя, а изображение трагедии индивидуалистического сознания. Одновременно те же задачи
Пушкин разрешает реалистическими средствами в «Евгении Онегине».
        Изображение характеров в поэме «Цыганы» последовательно выдержано в духе
романтической поэтики: характеры не имеют полной мотивировки и воспринимаются в значительной
мере как загадочные. Слова об Алеко: «он хочет быть, как мы, цыганом, его преследует закон» - это
не разгадка, а загадка. Они не проясняют прошлого героя, а только указывают на тайны этого
прошлого. В поэме много намеков и на другие тайны, но они до конца не раскрываются.
Характеристика героя строится на недоговоренностях, на обрывочных самопризнаниях, на авторских
(тоже обрывочных) указаниях. Повествование открывается вводным описанием жизни и быта
цыганского табора. Герой появляется неожиданно из другого мира и оказывается в чуждой для него
среде, среда противостоит герою, но во враждебном герою мире находится один человек, который
сразу становится ему близким – героиня. Представители чуждых миров, герой и героиня, тянутся
друг к другу. Их взаимоотношения приобретают первостепенную важность для повествования: они

                                                61


определяют не только счастье или несчастье героев, но и их судьбу. В романтическом повествовании,
основанном на антиномиях, на столкновении противоположного, любовь оказывается единственным
средством преодоления рокового одиночества человека: она все решает, она становится для героя
роковой любовью или роковой нелюбовью.
       Алеко, так же как и Пленник, - «родной брат» Онегина. Достоевский писал об этом в своей
знаменитой речи о Пушкине: «В типе Алеко, герое поэмы «Цыгане», сказывается уже сильная и
глубокая, совершенно русская мысль, выраженная потом в такой гармонической полноте в
«Онегине», где почти тот же Алеко является уже не в фантастическом виде, а в осязаемо реальном и
понятном виде. В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в
родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в
оторванном от народа обществе нашем…»
       Цыгане выгоняют Алеко, выгоняют без отмщения, без злобы, величаво и простодушно:

       Оставь нас, гордый человек;
       Мы дики, нет у нас законов,
       Мы не терзаем, не казним.
       Основной лейтмотив поэмы «Цыганы» - воля. Волю исповедуют цыгане, к ней стремится
Алеко, ее законам он потом изменяет, за измену воле он подвергается изгнанию. Отец Земфиры
говорит Алеко: «Ты для себя лишь хочешь воли». Все это мотивы романтические. Вместе с тем
романтическое в поэме «Цыганы» естественно осмысляется в его прямой соотнесенности с
конкретно-историческим и реальным. Мир цыган – это мир романтической вольницы, в нем все вне
обыденного и каждодневного.
         Вяземский называл Алеко «прототипом поколения нашего… лицом, перенесенным из
общества в новейшую поэзию, а не из поэзии выведенным в общество, как многие полагают…» В
словах Вяземского не просто признание, но и настойчивое утверждение близости Пушкина – автора
«Цыган» к жизни и жизненным проблемам.
       Фраза Старика, обращенная к Алеко: «Оставь нас, гордый человек», - послужила отправной
точкой для историософских построений «Пушкинской речи» Достоевского (1880), образ Алеко стал
для    Достоевского     олицетворением      индивидуалистического,    богоборческого    начала
западноевропейской культуры.
       В «Цыганах» Пушкин знакомит читателя с характером, типичным для русской жизни 20-х
годов 19 века, и обрисовывает его в самых общих, но главных чертах. В «Евгении Онегине» дается
история этого же характера, характер раскрывается в его истоках, в его глубокой социальной
обусловленности. Поэма «Цыганы» оказывается близкой не только «Кавказскому пленнику», но и
«Евгению Онегину».
       В первой половине 20-х годов 19 века, в Южный период, Пушкин писал не только
романтические поэмы, но и романтические стихотворения.
                       А.Пушкин. Романтические стихотворения
       В 1820 году Пушкин пишет стихотворение «Погасло дневное светило…» Оно написано в
форме поэтического монолога-признания, в форме лирического раздумья, в котором голос поэта
звучит напряженно, взволнованно и по особенному певуче:

       Погасло дневное светило;
       На море синее вечерний пал туман.
       Шуми, шуми, послушное ветрило,
       Волнуйся подо мной, угрюмый океан…
      Стихотворение отличается задушевностью и искренностью тона. Как и в большинстве
романтических произведений правда музыкальная, правда интонации оказывается в нем
художественно значимее и важнее, нежели правда понятий и фактов. Именно через интонацию и
музыку слов передается больше всего индивидуальная неповторимость лирического признания.
Основными мотивами стихотворение похоже на другие романтические пьесы-признания:



                                               62


       Мечта знакомая вокруг меня летает;
       Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
       И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,
       Желаний и надежд томительный обман…
       В пушкинском стихотворении звучат мотивы поэзии Жуковского, Рылеева. Похожие
признания делают и герои романтических поэм самого Пушкина: Пленник и Алеко.
       В 1821 году Пушкин написал лирической стихотворение «Я пережил свои желанья»:

       Я пережил свои желанья,
       Я разлюбил свои мечты;
       Остались мне одни страданья,
       Плоды сердечной пустоты…
        Романтические мотивы и романтическая образность существуют в определенных, строго
очерченных границах, и в то же время они обладают сильной подвижностью. «Напрасная любовь»,
«любовь безумная», «в бурях отцветшая молодость», «томительный обман» надежд и желаний – все
это сквозные мотивы-формулы южной лирики Пушкина.
        Стихотворение «Погасло дневное светило…», как и первые романтические поэмы Пушкина,
многими чертами напоминает поэзию Байрона. Исследователь Д.Благой писал: «Русским
поклонникам английского поэта сразу бросилась в глаза близость стихотворения Пушкина к мотивам
Байрона…» Именно это побудило самого Пушкина придать стихам уже упомянутый выше заголовок:
«Подражание Байрону». Связь Пушкина с Байроном в этом стихотворении, как и в других
пушкинских произведениях, проявляется более всего даже не в перекличке отдельных мотивов, а в
сходном направлении поэтической мысли, в общности свободолюбивого пафоса. Тема свободы и
свободолюбия –одна из основных не только в элегии «Погасло дневное светило…», но и во всей
романтической лирике Пушкина. Она раскрывается Пушкиным в разных планах: в непосредственном
– как личное, поэтическое и человеческое, желание свободы, страстная потребность в ней, - в
политическом, социально-психологическом и философском плане. Свободолюбивая лирика
Пушкина, в отличие от Рылеева, строится не на уроках, а на антиномиях и проблемах. Одна из
важных проблем для Пушкина, связанных с этой темой, - проблема внутренней несвободы личности.
Поэт стремится к свободе, но это стремление неотделимо от сознания трагической
неподготовленности человека к свободе. Тема свободы в некоторых пушкинских стихотворениях
осложняется и драматизируется дополнительными романтическими антитезами и антиномиями: поэт
– толпа, поэт, которому нельзя без свободы, и толпа, глухая к призывам поэта, безразличная и даже
враждебная его свободолюбию. Именно эти антитезы и антиномии лежат в основе стихотворения
Пушкина «Мое беспечное незнанье…»:

       …И взор я бросил на людей,
       Увидел их, надменных, низких,
       Жестоких, ветреных судей,
       Глупцов, всегда злодейству близких…
       Стихотворение пронизано пафосом трагической иронии. Поэт отвергает мир, исполненный
низменных пороков и рабских чувств, мир несвободы, он отвергает его духовно. Однако реально
такой мир существует. Сознание этого и питает трагическую авторскую иронию.
       Та же тема, те же антитезы и тот же трагический колорит в известном стихотворении
Пушкина «Свободы сеятель пустынный…». Проблема свободы ставится в стихотворении не только в
биографическом и реальном политическом плане, но и как вечная проблема. Стихотворение
пронизано философскими мотивами и наполнено философским содержанием. Проблема свободы
решается в пушкинском стихотворении в плоскости вечных вопросов человеческой истории и
человеческого бытия, в какой она позднее будет решаться Достоевским. «Зачатки» многих идей
Достоевского можно отыскать в Пушкине. Несомненно, что постановка проблемы человеческой
свободы в ее глубоком философском аспекте – ключевой проблемы мировоззрения и творчества
писателя – восходит у Достоевского к Пушкину.

                                               63


       В романтической лирике Пушкина мы можем обнаружить истоки ключевых поэтических
идей творчества Лермонтова. В стихотворении «Мое беспечное незнанье…» звучат демонические
мотивы – мотивы философского сомнения и отрицания сущего:

       Мое беспечное незнанье
       Лукавый демон возмутил,
       И он мое свое существованье
       С своим навек соединил…
       Взглянул на мир я взором ясным
       И изумился в тишине;
       Ужели он казался мне
       Столь величавым и прекрасным?…

       Эти же мотивы, еще более отчетливо и резко выраженные, становятся центральными в
стихотворении 1823 года «Демон». Стихотворение Пушкина «Демон» заключается такими словами:

       Не верил он любви, свободе;
       На жизнь насмешливо глядел –
       И ничего во всей природе
       Благословить он не хотел.

       В этих финальных стихах прямо, даже словесно, предугадывается лермонтовский Демон, с
его мятежным духом, с его космическим отрицанием, с его ироническим отношением к привычным и
общепризнанным нравственным ценностям. В том же году, что и стихотворение «Демон», написано
стихотворение «Кто, волны, вас остановил…». Эта лирическая пьеса, традиционно романтическая по
своей тематике и стилистике, интересна своей структурой. Пьеса близка к типу так называемых
пантеистических композиций в лирике, в которой мир человеческий рисуется в неразрывной связи с
миром природы, в которых природные тайны помогают поэту раскрыть тайны человеческие:

       Кто волны, вас остановил,
       Кто оковал ваш бег могучий,
       Кто в пруд безмолвный и тягучий
       Поток мятежный обратил?
       Чей жезл волшебный поразил
       Во мне надежду, скорбь и радость
       И душу бурную и младость
       Дремотой лени усыпил?…

       Композиция стихотворения основана на параллелизме внешнего и внутреннего, природного и
человеческого. Такие композиции станут распространенными в философской и романтической
лирике Тютчева.
       Однако есть существенная разница между «демонизмом» Пушкина и «демонизмом»
Лермонтова. Для Пушкина демоническая тема – одна из многих интересующих его тем, в известном
смысле она проходная. Пушкина волнуют демонические мотивы только на время, они не овладевают
им всецело, эти мотивы характеризуют настроение поэта, его состояние в данный момент. Иное дело
у Лермонтова. То, что Пушкин почувствовал, то, что было одной из вех его сложных и
многообразных поэтических исканий, у Лермонтова станет основной темой, в значительной мере,
организующей всю его поэзию, определяющей ее особенное, неповторимое лицо.
       Наиболее распространенными жанрами лирики Пушкина южного периода являются элегии в
ее многочисленных разновидностях: послания, баллады. Один из характерных образцов пушкинской
романтической элегии – стихотворение «Редеет облаков летучая гряда…». Это элегия музыкально-
пейзажного типа, напоминающая своим строем некоторые элегии Жуковского. В ней та же, что и у
Жуковского, «трепетная» музыкальность, та же музыкальная организация стиха и речи: певучая
интонация, музыкально значимые повторы слов, многосоюзие:

       …Я помню твой восход, знакомое светило,
       Над мирною страной, где все для сердца мило,

                                              64


       Где стройны тополи в долинах вознеслись,
       Где дремлет нежный мирт и темный кипарис,
       И сладостно шумят полуденные волны…

       Музыкальная стихия господствует в этом стихотворении. Она внутренне конструирует пьесу,
определяя ее единство и цельность. Музыкальная стихия стихотворения определяет значимую
неконкретность его содержания, столь характерную вообще для романтической поэзии.
       Другой тип элегии, «портретной», представлен в южной лирике Пушкина стихотворением
1821 года «Наполеон» (условно говоря, это портретно-историческая элегия). Ее содержание –
раздумье над историческим значением и исторической судьбой великой и трагической личности.
Наполеоновская тема решается здесь в высоком, романтическом ключе, в отличие от «Воспоминаний
в Царском Селе»:

       Чудесный жребий совершился;
       Угас великий человек.
       В неволе мрачной закатился
       Наполеона грозный век.
       Исчез властитель осужденный,
       Могучий баловень побед…

       Элегия «Наполеон» выдержана в романтически-высоком эмоциональном настрое, лиро-
эпическое повествование в ней ведется в атмосфере мрачного величия. Эмоциональная атмосфера
стихотворения определяется характером главного героя и отношением к нему поэта. В этом
стихотворении Наполеон для Пушкина (как и для многих других романтических поэтов) вполне
романтический герой. Его характеристика дается ретроспективно, из романтического, возвышающего
«далека». Пушкина – автора стихотворения «Наполеон» - привлекает в герое больше всего его
трагическая судьба, его необыкновенность, тяготение над ним рокового начала. В другом
стихотворении на ту же тему – и тоже южного, романтического периода – в пьесе «Недвижный страж
дремал…» Пушкин предельно прояснит эту свою точку зрения романтика на Наполеона:

       То был сей чудный муж, посланник провиденья,
       Свершитель роковой безвестного веленья…

       В обоих пушкинских стихотворениях на тему Наполеона важное место занимает тема России
и роковой роли России в судьбе Наполеона. Эти темы в их взаимозависимости и позже волновали
Пушкина, они были для него не только поэтически привлекательными, но и исторически значимыми.
В седьмой главе романа в стихах «Евгений Онегин» Пушкин снова вспомнит о Наполеоне, и
вспомнит в тесной связи с Россией и Москвой. Однако воспоминания эти будут носить иной
характер, нежели в романтической лирике Пушкина. В «Евгении Онегине» Наполеон предстает перед
читателем не в романтическом, а в реально-историческом плане:

       Напрасно ждал Наполеон,
       Последним счастьем упоенный,
       Москвы коленопреклоненной
       С ключами старого Кремля;
       Нет, не пошла Москва моя
       К нему с повинной головою.
       Не праздник, не приемный дар,
       Она готовила пожар
       Нетерпеливому герою…

       Весьма значима в этом отрывке одна словесная деталь: нетерпеливому герою. Эта деталь не
снижающая и не возвышающая, но исторически и психологически точная. Это – деталь, характерная
не для романтической, а для реалистической стилистики и поэтики. В стихотворениях «Наполеон» и
«Недвижный страж дремал на царственном пороге» Пушкин не только дает романтический образ
Наполеона, но и разворачивает перед читателем свою концепцию ближней истории: французской
революции, подавленной свободы, наполеоновской диктатуры и наполеоновской экспансии,

                                              65


Отечественной войны, которую вела Россия с Наполеоном, и по веленью судьбы, «безвестному
веленью», исторического возвышения России и русского народа. Уже в этих произведениях Пушкин
начинает осознавать себя не только поэтом, но и историком, толкователем истории.
        Еще один образец исторической элегии Пушкина Южного периода – стихотворение «К
Овидию» (1821). В этом стихотворении, как и в некоторых других подобного рода, историческая
тема служила для Пушкина средством аналогии, способом высказаться о современном и близком
хотя и не прямым, но глубоко личным признанием. Не случайно Пушкин так особенно дорожил этим
стихотворением. В письме к брату от 30 января 1823 года он писал: «Каковы стихи к Овидию? Душа
моя, и «Руслан», и «Пленник»… и все дрянь в сравнении с ними…» В элегии «К Овидию» Пушкин
утверждал высокое назначение поэта, через историческую аналогию утверждал как истину главное
дело своей жизни. «К Овидию» для Пушкина было не обычным, не очередным стихотворением, а
особенным, этапным.

       …Но если обо мне потомок поздний мой
       Узнав, придет искать в стране сей отдаленной
       Близ праха славного мой след уединенный –
       Брегов забвения оставя хладну сень,
       К нему слетит моя признательная тень,
       И будет мило мне его воспоминанье…

       С жанром элегии отчасти сближается у Пушкина жанр послания в его романтической
разновидности. Это послание высокого плана, заключающий в себе не свободный разговор на разные
темы (как это бывает в дружеских посланиях, особенно распространенных в эпоху
предромантическую), а преимущественно разговор о жизни и ее смысле, о человеке и его назначении.
К этому типу посланий принадлежит стихотворение Пушкина 1821 года «Чаадаеву». Послание
выдержано в очень серьезном, местами высоко-торжественном тоне. В нем есть ощущение близости,
высокой дружбы:

       Когда услышу я сердечный твой привет?
       Как обниму тебя!…

       Высокий, до некоторой степени философский характер послания «Чаадаеву» мотивирован его
адресатом. Но философский характер носит скорее общий настрой стихотворения и заявленная в нем
тематика, нежели конкретное содержание пьесы:

       …Увижу кабинет,
       Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель…
       Поспорим, перечтем, посудим, побраним,
       Вольнолюбивые надежды оживим…

       Это сказано в той стилистической системе, которая не только пригодна, но и естественна в
обращении к Чаадаеву и может оказаться натянутой и ложной при обращении к другому адресату.
Стилевое разнообразие дружеских посланий южного периода оказывается не вовсе свободным, оно
внутренне связано, оно всегда в художественном и содержательном отношении мотивировано.
       В отличие от стихов Пушкина второй половины 20-х и 30-х годов, в отличие от
реалистических стихов философского жанра, в романтических пьесах Пушкина, подобных посланию
«Чаадаеву», философские темы называются, но далеко не раскрываются. В пьесах есть указание на
проблематику, но не сама проблематика.
       Жанр баллады, к которому обращался Пушкин в южный период своего творчества, относится
к жанру одному из самых излюбленных романтиками. Этот жанр любил Жуковский. У Пушкина
баллада иной разновидности, нежели у Жуковского. В 1822 году Пушкин пишет балладу «Песнь о
вещем Олеге»:

       Как ныне сбирается вещий Олег
       Отмстить неразумным хозарам,
       Их села и нивы за буйный набег
       Обрек он мечам и пожарам;

                                               66


       С дружиной своей, в цареградской броне,
       Князь по полю едет на верном коне…

       Материалом для баллады Пушкина служит событие полулегендарное, взятое из
средневековой истории, как и у Жуковского. В «Песни о вещем Олеге» характерные для
романтической баллады мотивы – роковое предсказание и роковая гибель. Пушкинская баллада и по
особенностям стиха напоминает произведения того же жанра, написанные Жуковским; напоминает
некоторыми мотивами (роковой предопределенности), а также ритмическим рисунком стиха: размер
стиха – трехсложный, амфибрахий; он не очень характерен для поэзии Пушкина, но часто
встречается в балладах Жуковского. На этом, однако, сходство баллады Пушкина с балладами
Жуковского кончается и начинается различие. И весьма существенное. Прежде всего, баллада
Пушкина написана на русский исторический сюжет, в то время как материалом баллад Жуковского
является, как правило, европейское средневековье. При том в основе пушкинской баллады лежит не
вымышленный, а летописный рассказ, то, что воспринимается как правдивое предание, как сказка,
подтвержденная документально. Это придает балладе Пушкина вид подлинности и
безыскусственности. По сравнению с историческими балладами Жуковского, пушкинская баллада
кажется более национальной и более народной. В 1831 году Пушкин напишет Плетневу: «Предания
русские ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским». В
основе пушкинской баллады лежит летописный рассказ – и это тоже накладывает своеобразный
отпечаток на произведение. Летописный рассказ того типа, который использовал Пушкин,
воспринимается как правдивое предание, как сказка, подтвержденная документально. Это придает
пушкинской балладе вид подлинности и безыскусственности. Существенным отличием «Песни о
вещем Олеге» от традиционных образцов того же жанра является и ее жанровая неоднородность. У
Пушкина баллада не в чистом виде, это скорее смешанный род: баллада и элегия одновременно.
Лирическое начало в произведении Пушкина местами не просто торжествует над эпическим, но и
вытесняет его. В балладе порой слышится не голос сказителя, а легко узнаваемый авторский голос –
очень взволнованный, личный:

       Волхвы не боятся могучих владык,
       А княжеский дар им не нужен;
       Правдив и свободен их вещий язык
       И с волей небесною дружен.

        Это сказано в том духе и в том тоне, в каком написаны многие самые высокие стихи Пушкина
о поэте. Это сказано с глубоко личным внутренним переосмыслением: волхвы – пророки – поэты.
Для Пушкина все это явления одного и очень близкого ему ряда. И именно поэтому в пушкинской
балладе голос волхвов звучит так горячо, так особенно гордо и высоко. Это одновременно и голос
волхвов, и голос поэтов-пророков. Характер полускрытого личного признания носит и один из
основных, ведущих мотивов баллады – мотив рокового предсказания. Для Пушкина это сокровенный
мотив. С.Соболевский в своих воспоминаниях рассказывает о некой гадалке, которая предсказывает
Пушкину гибель. Пушкина мучило это предсказание, он придавал ему большое значение.
        Широко распространен был в пушкинской поэзии южного периода и жанр дружеских
посланий. Это жанр был характерен и для лицейской лирики Пушкина. Теперь Пушкин вновь
обращается к нему, придавая ему еще более лирический, еще более исповедальный характер. В
одном, однако, жанр остался неизменным: в установке на поэтическую свободу. Дружеские послания
романтической поры пушкинского творчества – это всегда непринужденный, открытый разговор о
разных предметах на разные темы. Это делает послания разнообразными и разнохарактерными как по
содержанию, так и по стилистике.
        В послании «В.Л.Давыдову» (1821) в игриво-остроумном, поэтически легком тоне Пушкин
ведет рассказ о делах и днях своих:

       Я стал умен, я лицемерю –
       Пощусь, молюсь и твердо верю,
       Что Бог простит мои грехи,
       Как государь мои стихи…



                                                 67


      Рядом с этим в том же послании в свободном соединении – внешне легко поданные
политические новости и собственные суждения по поводу этих новостей:

       Народы тишины хотят,
       И долго их ярем не треснет…

        Иной характер носит стихотворение того же жанра «Из письма к Гнедичу» (1821). В нем
много литературных имен, в основном литературная атмосфера. Здесь Овидий, «хитрым Августом
изгнанный», Гомер, чью музу Гнедич «нам явил и смелую певицу славы от звонких уз освободил»,
здесь собственные мысли Пушкина о поэте и поэзии. Послания Пушкина заметно настроены на
адресата – и в этом смысле они, в отличие от дружеских посланий юного Пушкина, предельно
индивидуальны. При этом они, условно говоря, двупортретны: за их текстом всегда видна личность
того, к кому обращено послание, и вместе с тем – другая личность, личность автора.
        В стихотворении Пушкина «Мое беспечное незнанье…» (1923) ярко выражены демонические
мотивы. Это первый подход Пушкина к теме Демона:

       Мое беспечное незнанье
       Лукавый демон возмутил,
       И он мое существованье
       С своим навек соединил…
       Взглянул на мир я взором ясным
       И изумился в тишине;
       Ужели он казался мне
       Столь величавым и прекрасным?

       В этом стихотворении звучат мотивы, близкие к тем, которые прозвучат в поэзии
Лермонтова. Это еще больше относится к лирико-философской пьесе того же года «Демон».
Стихотворение «Демон» носит более объективный характер в сравнении с предшествующим
стихотворением на ту же тему. Демон здесь не двойник автора, а нечто чуждое ему и пугающее его.
Сам Пушкин сравнивает его с Мефистофелем Гете. В пушкинском Демоне обнаруживали сходство
не только с Мефистофелем, но и с другом поэта А.Раевским, отличавшимся резко ироническим умом
и взглядом на вещи. В стихотворении «Демон» перед нами не столько исповедь поэта, сколько
портрет духа внешнего по отношению к автору. Недаром Пушкин пишет о «печальном влиянии»
этого духа «на нравственность нашего века». Это, однако, не отменяет связи «Демона» Пушкина с
последующим, сугубо лирическим решением этой темы у Лермонтова. Пушкинское стихотворение
кончается словами:

       Не верил он любви, свободе;
       На жизнь насмешливо глядел –
       И ничего во всей природе
       Благословить не захотел.

       В этих финальных словах пушкинского «Демона» и поэтически, и стилистически задан
лермонтовский Демон, с его мятежным духом, с его космическим отрицанием, с его ироническим
отношением к привычным и общепринятым нравственным ценностям.
       В лирике Пушкина Южного периода мы обнаруживаем истоки ключевых поэтических идей
не только Лермонтова, но и других русских поэтов послепушкинской эпохи. В 1821 году Пушкин
пишет элегию «Я пережил свои желанья». Это стихотворение традиционно романтическое по
тематике и стилистике, интересно своей оригинальной композицией. В поэзии Пушкина такой тип
композиции встречается едва ли не впервые. Она основана на параллелизме, на тесной внутренней
связи между фактами человеческой жизни и жизни природы. При этом тайны природного мира
помогают раскрыть поэту человеческие тайны:

       Под бурями судьбы жестокой
       Увял цветущий мой венец;
       Живу печальный, одинокий,
       И жду: придет ли мой конец?

                                              68


       Так, поздним хладом пораженный,
       Как бури слышен зимний свист,
       Один на ветке обнаженной
       Трепещет запоздалый лист.

        Особое место в южной лирике Пушкина занимает тема свободы. В равной мере
свободолюбивые мотивы были свойственны и зрелому периоду творчества Пушкина. Пушкин
недаром, подводя итоги своему пути, утверждал в «Памятнике» как главнейшую свою заслугу то, что
в свой «жестокий век» восславил свободу. Однако в романтический период тема свободы занимала в
поэзии Пушкина особое место в том смысле, что она была в точном и глубоком значении этого слова
ведущей. Мотивы свободы не просто часто встречаются в романтической лирике, но они
пронизывают ее насквозь, придавая ей весьма своеобразный, неповторимый облик. Любимые герои
пушкинской лирики романтической поры всегда причастны к свободе и жаждут ее. Таков Брут в
стихотворении «Кинжал»: «…но Брут восстал вольнолюбивый»; Чаадаев из пушкинского послания к
нему («…вольнолюбивые надежды оживим»); генерал Пущин из стихотворения, ему адресованного
(«…И воззовешь: свобода!»). Самого себя в стихах романтического периода Пушкин называет
«свободы друг миролюбивый» («Алексееву»). Он дорожит свободным характером своей лиры и дает
ей имя «вольного гласа цевницы» («Из письма Гнедичу»). В стихотворении «Дельвигу» он
провозглашает: «Одна свобода мой кумир».
        Понятие свободы относится Пушкиным к разряду высших человеческих ценностей. В
стихотворении 1823 года «Л.Пушкину» он восклицает:

       Теперь ты юноша – и полною душой
       Цветешь для радостей, для света, для свободы.
       Какое поприще открыто пред тобой…

       Мотивы свободы в южной лирике Пушкина являются не только тематически ведущими, но и
конструктивными в стилистическом плане. В значительной мере они предопределяют особенную
образность пушкинских стихов этого времени. В мире природы в ту пору Пушкина привлекают
преимущественно море, океан, грозы, всякого рода стихии. Потому и привлекают, что, попадая в
поэтический контекст, они ассоциируются со свободой. В стихотворении Пушкина гроза – символ
свободы («Кто, волны, вас остановил…»), океан – «свободный» («Приветствую тебя, свободный
океан…»), море – «свободная стихия».
       Романтический период в лирике Пушкина, как и в поэмах, завершается в Михайловском.
Именно здесь в 1824 году Пушкин создает свою элегию «К морю». Образом «свободной стихии»
открывается романтическое стихотворение Пушкина «К морю». Стихотворение «К морю» насквозь
романтично: подчеркнуто романтический характер носят в нем идеи, герои, поэтика самого
стихотворения. Марина Цветаева это стихотворение Пушкина называла «наиромантичнейшим».
Основная тема пушкинской элегии – тема свобода. Мысль о свободе, утверждение и прославление
духовной свободы человека составляет идейно-тематическую основу стихотворения. Исследователь
А.Слонимский писал: «К морю» является декларацией свободы и протестом против рабства».
«Декларация» Пушкина не только поэтическая, но и типично романтическая, как и его протест.
Понятие свободы в стихотворении носит одновременно и конкретный, и всеобщий, универсальный
характер. В нем заключено и индивидуально-человеческое, и политическое, и в некотором смысле
космическое содержание. Оно современно и вместе с тем выходит за рамки только данного времени.
Именно так романтики чаще всего трактуют свободу. В элегии Пушкина свобода воплощается
прежде всего в образе моря. Стихотворение начинается словами: «Прощай, свободная стихия…».
Свободная стихия вместо моря – это не просто стилистически возвышенный перифраз, дающий ключ
к восприятию всего последующего в высоком поэтическом плане, но и утверждение с самого начала,
первыми же словами, самого главного в идейно содержательном смысле. С самого начала мысли
поэта о море неразделимы с его мыслями о свободе. Море свободное, и оно же – стихия. Свобода и
стихия – это свобода абсолютная. Образом моря-свободы не только открывается стихотворение, но и
скрепляется вся его композиция. Все атрибуты моря в тексте элегии – в равной мере и атрибуты
свободы: «гордая краса», «своенравные порывы», «неодолимый», неукротимость и могущество. Эти
характеризующие признаки постепенно, каждый раз по-новому раскрывают центральный образ
стихотворения. Ведущая мысль произведения – мысль о свободе. Композиция «К морю» носит
динамический, а не статический характер. Идеи и образы стихотворения не заданы: они появляются

                                               69


как бы по внутренней потребности, непреднамеренно. У Пушкина идея свободы, образ свободы
носят свободный характер. Идея свободы в стихотворении «К морю» является лейтмотивом.
Основной принцип композиции пушкинской элегии условно можно было бы определить как
музыкальный и ассоциативный. Строфы «К морю» сюжетно не сцеплены между собой, но это не
мешает общему впечатлению единства целого. Композиция держится не на логических, а на
ассоциативных связях. Воспоминание о «свободной стихии» - море (пять первых строф) сменяется
воспоминанием о сильном порыве к личной свободе, о желании уехать, вырваться на волю («и по
хребтам твоим направить мой поэтический набег…» - строфа шестая); это, по законам не
формальной, а музыкальной логики, наводит на мысль о другом, еще более сильном порыве, о другой
и противоположной стихии – о страсти, которую испытывал поэт и которая не позволила ему
вырваться из «плена» (море – свободная стихия, любовь – тоже стихия, но стихия плена; она столь же
неодолима и могущественна, как и море, но несвободна, и именно поэтому она и соизмерима с морем
и противостоит ему – строфы 7 и 8). Образы моря-свободы и «плена» рождают в воображении поэта
образ высокого пленника – Наполеона, заставляют вспомнить о его судьбе (строфы 9 и 10). Таким
образом, с идеей свободы – центральной в стихотворении «К морю» - свободно соотносятся и
связаны все частные его мотивы и темы. Соотносится и содержание очень важной 13-й строфы. Текст
строфы на первый взгляд может показаться загадочным:

       Мир опустел… Теперь куда же
       Меня б ты вынес, океан?
       Судьба людей повсюду та же:
       Где благо, там уже на страже
       Иль просвещенье, иль тиран.

       Слово «просвещенье» в этой строфе оказывается в одном ряду со словом «тиран». Ответ на
этот вопрос следует искать в контексте всего романтического творчества и романтического
мироощущения поэта. Слова «просвещенье» и «тиран» могли оказаться в одном смысловом и
эмоциональном ряду не вообще у Пушкина, а исключительно у Пушкина-романтика. Для романтика
эти слова могут в равной мере соотноситься с понятием «свобода» - отрицательно соотноситься.
Пожалуй, мысль Пушкина ясна: в ней отразилась романтическая идея – просвещенье, то есть
внешнюю культуру, сотканную из лжи и условностей, поэт считает не менее враждебной благу
истинной, естественной свободы, чем тирания. Эта мысль была вполне в духе оплакиваемого
Пушкиным великого английского поэта. Как видим, содержание 13-й строфы, рассмотренное с точки
зрения романтического сознания, оказывается совсем не загадочным, а сама строфа органично
вписывается в композицию и систему идей стихотворения «К морю». С темой свободы и темой моря
глубочайшим образом связаны в стихотворении его герои. Отнюдь не случайно появление в элегии
имен Наполеона и Байрона. Эти имена и эти герои находятся в русле основной темы стихотворения,
развивают его основную мысль.
       Интерес Пушкина начала 20-х годов, а также других поэтов-романтиков, к Наполеону связан
с необыкновенной личностью и судьбой последнего. Но обращение Пушкина к Наполеону в тексте
данного стихотворения имеет и более конкретную, внутреннюю мотивировку. Образ Наполеона в
элегии оказывается тесно и сложно переплетенным с образом моря. И дело не только в том, что
последние дни жизни своей Наполеон провел на острове, он находился в плену моря, был
«пленником моря». Образ Наполеона в сознании Пушкина, несомненно, ассоциировался с морем-
свободой, морем – «свободной стихией». Ассоциировался по законам отрицательной связи. Ведь для
Пушкина (об этом прямо говорится в стихотворении Пушкина «Недвижный страж дремал на
царственно пороге», написанном в 1824 году) – Наполеон был «мятежной вольности наследником и
убийцей».
       Более непосредственно, и только в положительном смысле соотносится с образом моря-
свободы другой герой пушкинского стихотворения – Байрон. Байрон – романтический поэт и Байрон
– человек вызывал самое горячее участие у русских романтиков. Нам известна высокая оценка
Байрона Рылеевым. Славили Байрона в своих стихах и Веневитинов, и Лермонтов. В стихотворении
«На смерть Байрона» Рылеев видит в своем герое прямое воплощение свободы:


       Рыдая, вкруг его кипит
       Толпа шумящего народа, -


                                               70



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика