Единое окно доступа к образовательным ресурсам

История русской литературы. Ч.1: Учебное пособие

Голосов: 18

Учебное пособие разработано на кафедре истории русской литературы ДВГУ. Курс "Истории русской литературы" - важное звено в подготовке студента филолога, специалиста в области русского языка и русской культуры. Этот курс охватывает временный период с 1800-го по 1917г., знаменующий начало нового периода русской литературы (послеоктябрьский). Особенности данного курса определяют характер самостоятельной работы студентов-филологов. Даны списки источников и основная научная литература по вопросу в соответствии с программой курса истории русской литературы XIX века в университетах. Учебное пособие предназначено для студентов-филологов.

Приведенный ниже текст получен путем автоматического извлечения из оригинального PDF-документа и предназначен для предварительного просмотра.
Изображения (картинки, формулы, графики) отсутствуют.
    центральных губерниях России свирепствовала холера, Москва была оцеплена карантинами, путь из
Болдина был для Пушкина на время закрыт. В «Пире во время чумы» художественно исследуется
высокая страсть к жизни, когда она проявляется на грани, на краю гибели, невзирая на возможную
гибель. Это крайнее испытание человека и его духовной силы. В трагедии главное место занимают
монологи героев и их песни. В них не только и не столько рассказ о происходящем, но еще более –
исповедание веры. В монологах и песнях воплощаются различные человеческие характеры и разные
нормы человеческого поведения в условиях роковой неизбежности. Песня желтоволосой Мери – во
славу высокой и вечной любви, способной пережить смерть: «А Эдмонда не покинет Дженни даже в
небесах». В этой песне воплощено все величие, вся сила женского начала. В другой песне – песне
Председателя, Вальсингама, – величие начала мужского и героического. Вальсингам – герой
трагедии, похоронивший три недели назад мать и чуть позже возлюбленную жену Матильду, а теперь
председательствующий на пиру среди чумного города. Шотландка Мери поет песню о мертвой
Дженни:

       Было время, процветала
       В мире наша сторона…
       Ныне церковь опустела;
       Школа глухо заперта;
       Нива праздно перезрела;
       Роща темная пуста;
       И селенье, как жилище
       Погорелое, стоит, -
       Тихо все – одно кладбище
       Не пустеет, не молчит…
       Пирующие отчаялись в вере и бросают вызов неизбежной смерти. Их веселье – безумство
обреченных, знающих о своей участи (дыхание чумы уже коснулось участников пира, так что это еще
и ритуальная трапеза). После тоскливой песни острее переживание веселья. Затем, проводив
взглядом телегу с мертвыми телами, управляемую негром (олицетворение адской тьмы), Вальсингам
поет сам. Песня, впервые в жизни сочиненная Вальсингамом, звучит совсем в иной тональности: это
торжественный гимн Чуме, хвала отчаянию, пародия на церковное песнопение:

       Как от проказницы Зимы,
       Запремся также от Чумы!
       Зажжем огни, нальем бокалы,
       Утопим весело умы
       И, заварив пиры да балы,
       Восславим царствие Чумы.
       Песня Вальсингама и противостоит песне Мери и дополняет ее. В них обеих вполне
выявляется предельная, не только мужская и женская, но человеческая высота – гибельная высота и
величие человека. Песня Вальсингама – художественная и смысловая кульминация трагедии. В ней
звучит гимн человеческому мужеству, которому знакомо и дорого упоение битвы, безнадежного
борения с самой судьбой, чувство торжества в самой гибели:

       Есть упоение в бою,
       И бездны мрачной на краю,
       И в разъяренном океане,
       Средь грозных волн и бурной тьмы,
       И в аравийском урагане,
       И в дуновении Чумы.
       Все, все, что гибелью грозит,
       Для сердца смертного таит
                                              101


       Неизъяснимы наслажденья –
       Бессмертья, может быть, залог!
       И счастлив тот, кто средь волненья
       Их обретать и ведать мог.
       Песня Председателя Вальсингама – это слава единственно возможному бессмертию человека
в этом гибельном, трагическом мире: в безнадежном и героическом поединке с непреодолимым
человек бесконечно возвышается и торжествует духом. Это истинно философская и необыкновенно
высокая мысль. Недаром Вальсингам использует «евангельскую» стилистику в богоборческой песне,
он восславляет не Царство, но именно Царствие чумы, негатив Царствия Божия. Так Председатель,
поставленный в центр последней из «маленьких трагедий», повторяет «смысловой жест» других
героев цикла: гимн Вальсингама наделяет чумной пир сакральным статусом, превращая в черную
мессу: наслаждение на краю гибели сулит сердцу смертного залог бессмертья. Эллинская высокая
языческая правда звучит в песне Вальсингама, ей противостоят в пушкинской трагедии слова и
правда Священника, напоминающего о близких, о необходимости смирения перед смертью.
Священник прямо сравнивает пирующих с бесами. Пропев гимн Чуме, Председатель перестал быть
«просто» распорядителем пира, он превратился в его полноправного «тайносовершителя»; отныне
именно – и только – служитель Бога может стать сюжетным антагонистом Вальсингама. Священник
и Председатель вступают в спор. Священник зовет Вальсингама за собой, не обещая избавления от
чумы и смертного ужаса, но суля возвращение к смыслу, утраченному пирующими, к стройной (хотя
ничуть не менее суровой) картине мироздания. Вальсингам отказывается наотрез, ибо дома ждет его
«мертвая пустота». Напоминание Священника о матери, что «плачет горько в самых небесах» о
гибнущем сыне, не действует на него, и только «Матильды чистый дух», ее «навек умолкнувшее
имя», произнесенное Священником, потрясает Вальсингама. Он по-прежнему просит Священника
оставить его, но добавляет слова, до этой минуты для него невозможные: «Ради Бога». Это значит,
что в душе Председателя, вспомнившего о райском блаженстве любви и внезапно прозревшего
Матильду («святое чадо света») в раю, произошел переворот: имя Бога вернулось в пределы его
страдающего сознания, религиозная картина мира начала восстанавливаться, хотя до выздоровления
души еще далеко. Поняв это, священник уходит, благословляя Вальсингама. Правда Священника –
правда не меньше, чем правда Вальсингама. Эти правды сталкиваются в трагедии, противоборствуют
и взаимно влияют друг на друга. Более того: в Вальсингаме, эллине по силе поэтического и
человеческого духа и в то же время человеке христианского века, в какой-то момент, под влиянием
слов Священника, обе правды внутренне сопрягаются.
А.Пушкин «Пиковая Дама»
       Повесть Пушкина «Пиковая Дама» была опубликована в 1834 году. Пушкин, как
впоследствии и Гоголь, изображает новый, буржуазный, измельчавший мир. Хотя все страсти
остались прежними, символом этих страстей в повести являются карты, но зло утратило свой
«героический» облик, изменило масштаб. Наполеон жаждал славы – и смело шел на борьбу со всей
Вселенной, «современный Наполеон» Германн жаждет денег – и хочет математически обсчитать
судьбу. «Прежний» Мефистофель бросал к ногам Фауста целый мир, нынешний способен только
насмерть запугать старую графиню незаряженным пистолетом, а современный Фауст (пушкинские
«Сцены из Фауста» (1826), с которой ассоциативно связана «Пиковая Дама», смертельно скучает).
Однако верно и обратное: зло измельчало, но осталось все тем же злом. «Наполеоновская» поза
Германна, поза властелина судьбы, потерпевшего поражение, но не смирившегося с ним, –
скрещенные руки –указывают на горделивое презрение к миру, что подчеркнуто «параллелью» с
Лизой, сидящей напротив и смиренно сложившей руки крестом.
       Германн – молодой офицер («инженер»), центральный персонаж социально-философской
повести, каждый из героев которой связан с определенной темой: Томский – с темой незаслуженного
счастья, Лизавета Ивановна – с темой смирения, старая графиня – с темой судьбы. Впрочем, голос
совести еще раз заговорит в Германне, спустя три дня после роковой ночи. Германн наделен одной,
определяющей его и неизменной чертой: он прежде всего расчетлив, разумен, это подчеркнуто и его
немецким происхождением, и фамилией, и даже военной специальностью инженера. Германн
впервые появляется на страницах повести в эпизоде у конногвардейца Нарумова, но, просиживая до
пяти утра в обществе игроков, он никогда не тграет: «…я не в состоянии жертвовать необходимым, в
надежде приобрести излишнее». Честолюбие, сильные страсти, огненное воображение подавлены в
нем твердостью воли. Выслушав историю Томского о трех картах, тайну которых шестьдесят лет

                                              102


назад открыл его бабушке, графине Анне Федотовне, легендарный духовидец Сен-Жермен, он
восклицает: «Сказка!», но не «Случай!» - поскольку исключает возможность иррационального
успеха. Германн совсем не случайно является под окна бедной воспитанницы старой графини, Лизы;
облик его романтичен: бобровый воротник закрывает лицо, черные глаза сверкают, быстрый румянец
вспыхивает на бледных щеках. Однако Германн – не галантный персонаж старого французского
романа, что читает воспитанница графине, не роковой герой романов готических (которые графиня
порицает), не действующее лицо скучно-мирного романа, принесенного графине Томским, он даже
не «литературный родственник» Эраста из повести Карамзина «Бедная Лиза. На связь с этой
повестью указывает не только имя бедной воспитанницы, но и «чужеземная» огласовка фамилии ее
«соблазнителя». Германн, скорее, герой немецкого мещанского романа, откуда слово в слово
заимствует свое первое письмо Лизе, он герой романа по расчету. Лиза нужна ему только, как
послушное орудие для осуществления хорошо обдуманного замысла – овладеть тайной трех карт.
Германн, человек буржуазной эпохи, не переменился, не признал всевластие судьбы и торжество
случая, на чем строится любая азартная игра – особенно «фараон», в который шестьдесят лет назад
играла графиня. Выслушав продолжение истории о Чаплицком, которому Анна Федотовна открыла
секрет, Германн убедился в действенности тайны. Для него это логично. Однократный успех может
быть случайным, повторение случайности указывает на возможность превращения ее в
закономерность, а закономерность можно «обсчитать», рационализировать, использовать. До сих пор
тремя козырями Германна были расчет, умеренность и аккуратность, отныне тайна и авантюризм
парадоксальным образом соединились со все тем же расчетом, со все той же буржуазной жаждой
денег. И тут Германн страшным образом просчитывается. Едва он вознамерился овладеть законом
случайного, подчинить тайну своим целям, как тайна сама тут же овладела им. Эта зависимость,
«подневольность» поступков и мыслей героя, которую Германн почти не замечает, начинает
проявляться сразу – и во всем. По возвращении от Нарумова Германну снится сон об игре, в котором
золото и ассигнации как бы демонизируются; затем, уже наяву, неведомая сила подводит его к дому
старой графини. Жизнь и сознание Германна мгновенно и полностью подчиняются загадочной игре
чисел, смысла которой читатель до поры не понимает. Обдумывая, как завладеть тайной, Германн
готов сделаться любовником «восьмидесятилетней» графини, ибо она может умереть через неделю,
то есть через семь дней или через два дня, то есть на третий. Выигрыш может утроить, усемерить
его капитал. Через два дня, то есть опять же на третий, он впервые появляется под окнами Лизы;
через семь дней она впервые ему улыбается. Даже фамилия Германна и та звучит теперь как
странный немецкий отголосок французского имени Сен-Жермен, от которого графиня получила
тайну трех карт. Но, едва намекнув на таинственные обстоятельства, рабом которых становится
Германн, автор снова фокусирует внимание читателя на разумности, расчетливости, планомерности
Германна; он продумывает все – вплоть до реакции Лизаветы Ивановны на его любовные письма.
Добившись от нее согласия на свидание, а значит, получив подробный план дома и совет, как в него
проникнуть, Германн пробирается в кабинет графини, дожидается ее возвращения с бала и, напугав
до полусмерти, пытается выведать желанный секрет. Доводы, которые он приводит в свою пользу,
предельно разнообразны: от предложения «составить счастие моей жизни» до рассуждений о пользе
бережливости: «…я знаю цену деньгам»; от готовности взять грех графини на свою душу, даже если
он связан «с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором», до обещания почитать Анну
Федоровну «как святыню», причем из рода в род.
А.Пушкин Роман в стихах «Евгений Онегин»
        Федор Михайлович Достоевский в статье, посвященной пушкинскому роману в стихах
«Евгений Онеги», обращаясь к образу Татьяны, именно в ней видит воплощение всего истинно
русского, национального. Пушкин писал о Татьяне: «Татьяна, русская душою…». Очевидно, что
Федор Достоевский разделяет пушкинскую точку зрения. Достоевский писал о том, что он «развивал
пропущенные идеи Пушкина».
        Действительно, Татьяна, в отличие от Онегина, - личность гармоническая: в ней
«соединились» две культуры – европейская и русская национальная. Не случайно для Достоевского,
как и для Пушкина, важно, что Татьяна связана с миром провинциальной русской жизни, «с
девичьей», с «воспоминаньями старины». Это высоко ценит в своей героине Пушкин, об этом пишет
Достоевский: «Не такова Татьяна: этот тип твердый, стоящий твердо на своей почве», т.е. на «почве»
всего русского и национального.
        Евгений Онегин – европеец, светский dandy. Именно европейская культура «взрастила» и
«воспитала» его. Круг чтения Онегина – тому подтверждение: Адам Смит, Байрон, Парни. Книги
прежде всего характеризуют мировоззрение пушкинского героя. Да, он русский, родился в России, но
                                               103


России не знает, чужд ей (космополит), и эта отдаленность от национальных оснований жизни
особенно заметна тогда, когда Евгений Онегин приехал в деревню («прелестный уголок»). Онегин
многого не понимает и не принимает в деревне: не выполняет законы русского гостеприимства,
дружит только с Владимиром Ленским, он и здесь остался европейцем, поэтому не увидел истинную
прелесть «глухого» уголка, поэтому и Татьяну не разглядел, с ее «русскою душою». Ведь он –
столичный dandy, томящийся “душевной пустотой”, ее отличают «плоды сердечной полноты»; он –
читатель «модных книг»; ей книги «заменяли все»; он – космополит, она органически связана с
патриархальной традицией.
        Достоевскому, в отличие от Онегина, удалось увидеть в Татьяне идеал, дорогой для самого
Пушкина; осознать всю глубину и сложность ее внутреннего мира, по достоинству оценить ее
проницательный ум. К сожалению, Онегину не дано этого увидеть. Он лишь дает «урок» Татьяне,
наставляя: «Учитесь властвовать собой…». Однако отношение Онегина к Татьяне не будет простым
и однозначным, как представляется Достоевскому. По мнению Федора Михайловича, «не узнал он ее
и потом в Петербурге, в образе знатной дамы»: «она прошла в его жизни мимо него, не узнанная и не
оцененная им». Позволим себе не согласиться с подобным утверждением. Онегин меняется, он не
может не измениться, такова логика жизни.
        Александр Герцен писал: «Образ Онегина настолько национален, что встречается во всех
романах и поэмах, которые получают какое-либо признание в России, и не потому, что хотели
копировать его, а потому, что его постоянно находишь возле себя или в самом себе».
        Онегин – светский человек. Вследствие этого Евгений Онегин с первых же строк романа был
принят за безнравственного человека. Большинство отрицало в Онегине душу и сердце, видело в нем
человека холодного, сухого и «эгоиста по натуре». Напротив, Онегин не был ни холоден, ни сух, ни
черств, в душе его жила поэзия, и он вообще был не из числа обыкновенных, «дюжинных» людей. К
тому же светская жизнь не убила в Евгении Онегине чувства, а только охладила к бесплодным
страстям и мелочным развлечениям. «Онегин не любил расплываться в мечтах, больше чувствовал,
нежели говорил, и не всякому открывался. Озлобленный ум есть тоже признак высшей натуры,
потому что человек с озлобленным умом бывает недоволен не только людьми, но и самим собою».
        Образ Онегина противоречив: отрицательные черты его характера –индивидуализм, эгоизм,
холодность, практическая бездеятельность –сочетаются в нем с положительными, такими как «души
прямое благородство». В нем мы видим и признаки прогрессивности и просвещенности. Образ
Онегина типичен для описываемой в романе эпохи, но в то же время он выделяется из среды, к
которой принадлежит. Прежде всего, его отличает «резкий, охлажденный ум», склонность к
«язвительному спору» и «шутке с желчью пополам». Он далек от светского и провинциального
дворянства, которое он превосходит своим умом, но его нельзя отнести к прогрессивной молодежи,
так как у него нет идеала в жизни, к которому можно было бы стремиться. Он «эгоист поневоле».
Такая же негативная черта проявилась и в отношениях с Татьяной.
        Татьяна – девочка, кажущаяся «чужой» и в семье, и в повествовании; «своя» и в стихии
природы, в святилище мироздания, и в мире культуры, в храме сознания и смысла. Она знает то, чего
не знают остальные, и потому молчит. Всегда задумчивая. В образ Татьяны Пушкин вложил все те
черты русской девушки, совокупность которых представляет для Автора несомненный идеал. Это те
особенности характера, которые делают Татьяну истинно русской, а не светской барышней.
Формирование этих черт происходит на основе «предания простонародной старины», веровании,
сказаниях. Заметное влияние на ее характер оказало увлечение любовными романами.
        Онегин был так умен, тонок и опытен, так хорошо понимал людей и их сердце, что не мог не
понять из письма Татьяны, что эта девушка одарена страстным сердцем, что ее «душа младенчески
чиста», что ее страсть «детски простодушна», что она нисколько не похожа на тех кокеток, которых
он встречал в свете. Пушкин пишет о том, что Онегин был «живо тронут» письмом Татьяны.
        Евгений Онегин наделен чертами индивидуализма, сосредоточенности на своей
«неповторимой личности». Трагедия его была в том, что это был «охлажденный» человек, это своего
рода нарушение жизненной гармонии –трагедия жизни. Онегин с его неприкаянностью, энергичным
характером, скитальчеством. Татьяна читает в доме Онегина неизвестную ей литературу:
европейского романтизма начала XIX века, произведения английских писателей, Байрона, Матюрена;
французских, Бенжамена Константа, Шатобриана, Шарля Нодье. Герои этих произведений –
мрачные, озлобленные, холодные, разочарованные во всем, многие жаждали обновления общества, а
увидели жесткое господство буржуазии. Онегин с интересом читал эти книги: он находил в них
знакомые и близкие ему чувства и мысли. Вот почему Онегин холоден и практически бездушен.


                                              104


(Изображен довольно верно… С его безнравственной душой Себялюбивой и сухой, Мечтанью
преданной безмерно, С его озлобленным умом, Кипящим в действии пустом…)
        Онегин, убив на дуэли друга Ленского, глубоко страдает, а в этом страдании и заключена
возможность нравственного изменения и возрождения пушкинского героя. Евгений Онегин не может
более оставаться в деревне, покидает ее и отправляется странствовать, он путешествует по России
(глава «Путешествие Онегина» оказалась за пределами романа, так как была символична и связна с
политическими настроениями времени – идеями декабризма). Пушкинский герой странствует по
незнакомой ему стране, он как бы впервые видит и узнает Отечество, пред ним раскрывается душа
народная. Путешествуя по Волге, Онегин оказался в Нижнем Новгороде, там каждый год проходила
ярмарка, а это большой праздник для русского человека. Да и Волга является символом всего
русского, национального («Волга-матушка»). К тому же Пушкин отметил, что в этом путешествии
что-то произошло с героем, он изменился, стал другим. Автор повстречал Онегина «в Одессе
пыльной», явился тот, как «Чацкий с корабля». «Другой Онегин» по-другому увидел и Татьяну. Он
встретил ее через несколько лет в Петербурге на балу: «Кто там в малиновом берете / С послом
испанским говорит?». Достоевский прав, отмечая, что светская жизнь не подавила в Татьяне
цельность духовного мира, и русское, национальное соединилось в ней с блеском дворянской
культуры: «Нет, это та же Таня, та же прежняя деревенская Таня! Она не испорчена, она, напротив,
удручена этою пышною петербургскою жизнью, надломлена и страдает…». Кстати, Онегина также
привлекает не внешний блеск, а «духовный свет» Татьяны, красота ее внутреннего мира: «не
холодна, не говорлива», «без подражательных затей». К Онегину приходит любовь, он постигает
смысл бытия, понимает, наконец, что же такое счастье – «свобода, творчество, любовь». Здесь идеал
Онегина сближается с идеалом Пушкина. К сожалению, идеал недостижим. Онегин не обретет
свободы, хоть и начнет писать, но не познает настоящей радости творчества, любовь обернется
трагедией. Поэтому позволим себе не согласиться с точкой зрения писателя Достоевского: «узнал»
Евгений Онегин Татьяну в Петербурге, «постиг душой все ее совершенства». Трагизм же Онегина
связан с тем, что он далек от национальных оснований жизни, следовательно, никогда не обрести ему
той душевной гармонии, что присуща Татьяне.
        Федор Михайлович Достоевский называл Онегина «вечным скитальцем», который ищет
истину, как Фауст, но так и не обретает ее. Татьяна Ларина для Достоевского была олицетворением
всего русского, национального, «идеалом», выражением духовной и нравственной силы.
                                    Лирика Лермонтова
       Михаил Лермонтов – талантливый поэт, человек трагической судьбы, одинокий среди своих
современников. Наверное, именно поэтому мотивы одиночества и скитальчества станут самыми
главными в его поэзии.
       Мотив одиночества выражает, несомненно, умонастроение поэта и звучит в его стихах:
«Парус», «Выхожу один я на дорогу…», «Пророк».
       Одиночество. Сначала – это внешняя отчужденность, удаленность лирического героя от мира
людей («Везде один, природы сын») или вынужденное изгнанничество как вечное скитальчество и
сиротство («Клянет он мир, где вечно сир»). В самых ранних стихах Лермонтова одиночество только
называется, по-видимому, это прежде всего дань литературной традиции («Белеет парус
одинокий…»). Все это свидетельствовало о напряженных поисках своего места в мире, своего
«жизни назначенья» и своего героя.
       Михаил Лермонтов в трактовку темы одиночества внес и «свое», глубоко личное, связанное с
неприятием лирическим героем мира, его окружающего, основ миропорядка. Герой Лермонтова
постоянно и везде одинок: среди людей, которые преследуют его своей «жестокостью», «клеветой»,
«злобой», не способны понять его высоких стремлений и потому враждебны ему: «Души их певца не
постигали, / Не смогли души его любить, / Не смогли понять его печали…».
       Лирическому герою нет места среди «хладной», «бесчувственной толпы», среди «надменного
и бездушного света». Он одинок и в «своей Отчизне», «где стоне человек от рабства и цепей»
(«Жалобы турка»), в «стране рабов, стране господ» («Прощай немытая Россия»). Наконец,
лермонтовский герой одинок в мире, который неизменно является ему «пустыней»: «пустыня мира»
(«Демон»), «пустыня жизни» («Благодарность»). Это всеобъемлющее одиночество настигает героя и
в любви, и в дружбе, и в родстве. В любви его уже заранее останавливает и пугает крепнущее
сознание ее непостоянства и скоротечности: «Страшись любви: она пройдет» («Опасение»). Здесь
начинают звучать философские раздумья о жизни, ее смысле и предназначении человека в этом мире,


                                              105


а вместе с тем и грусти. По мнению поэта, жизнь пройдет, как и любовь: «Любить… но кого же? …
на время не стоит труда, / А вечно любить невозможно» («И скучно и грустно»).
        Любить для героя Лермонтова – «необходимость», «страсть сильнейшая», но и обреченность
на страдания. В итоге, тот, кому «любить до могилы творцом суждено», оглядываясь на свою
прошедшую жизнь, бросает с горьким упреком и вызовом «благодарность» самому «творцу» и за
«отраву поцелуя», за «клевету друзей» и «жар души, растраченный в пустыне» («Стансы», 1831). В
этой «благодарности» («за все, чем я обманут в жизни был») отражается двойственная природа
одиночества лирического героя: с одной стороны, враждебный человеку мир, с отъединенностью от
«врагов и друзей»; с другой стороны, волевое, гордое, непримиренное «я» поэта, не желающего идти
на какие-либо компромиссы с миром, ни перед чем не останавливающийся в противостоянии ему,
вплоть до противоборства как равных «я» и «Бога»: «С ним гордая вражда».
        Неустранимость одиночества особенна очевидна, когда лирический герой, казалось,
освобождается от него. Даже в минуты просветления, когда присутствие любимой или чистая вера
наполняют душу радостью, герой Лермонтова остается одиноким. С этим, по-видимому, связан
особенный, истинно лермонтовский характер мироощущения: «Все полно мира и отрады / Вокруг
тебя и над тобой» («Ветка Палестины»). «Вокруг», но не в самом «я». С этим же связано ощущение
непрочности, скоротечности светлых переживаний: «И счастье я могу постигнуть на земле» («Когда
волнуется желтеющая нива»). Даже переход в вечную жизнь, обретение желанных «свободы и
покоя» не избавят лирического героя от одиночества, сохраняя лишь воспоминания о возможных
связях с миром: «Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел…»
(«Выхожу один я на дорогу». Иногда лирический герой даже утрачивает такую связь с миром: «… в
мире новом друг друга они не узнали» («Они любили друг друга»).
        По-видимому, особый лермонтовский трагизм мировосприятия во многом определяется
абсолютностью одиночества, интенсивностью его переживаний, обостряемых бесплодностью
напряженных поисков цели и смысла бытия.
        Вместе с тем одиночество лирического героя является и своеобразной наградой за
исключительность, за «непошлость», и проклятием, обрекающим его на изгнанничество,
непонимание. Действительно, только оставаясь в одиночестве, которым он мучился и к которому в то
же время стремился, право на которое он оберегал и отстаивал у «ничтожного мира», лирический
герой мог понять уникальность своего «я»: «Живу – как неба властелин – / В прекрасном мире, но
один…». По мнению Лермонтова, только такая позиция достойна истинного героя, например,
образы Байрона и Наполеона в лирике поэта. Одновременно лирический герой тяготится своим
одиночеством, признаваясь, что оно «страшно» ему, и жаждал встречи с другой, родственной ему
душой. Эта откровенно выраженная тоска по родной душе постоянно присутствует в лирике
М.Ю.Лермонтова, тем трагичнее оказывается невозможность ее обрести, разделить с ней свою
судьбу. Лермонтовский Демон (стихотворение «Демон») также страдал от бесприютности, что
ожидала его в Космосе, и в итоге – «позавидовал невольно неполной радости земной».
        Стремление к этой «неполной», краткой, даже отвергаемой земной радости и убеждение в
том, что истинный удел – в гордом, мятежном одиночестве, бросающем вызов творцу и миру, –
трагически разрывало сознание Лермонтова и определяло все его творчество. Так, поэтические
символы одиночества: образ сосны на «голой вершине» («На севере диком…»); листок, оторванный
бурей; одинокий парус, одинокий утес; узник, заточенный в темницу («Узник», «Сосед», «Пленный
рыцарь») – проходят через всю лирику Лермонтова. Впоследствии одиночество в творчестве
Лермонтова обретает новые черты: оно уже не только признак исключительности, одиночество уже
ничего не обещает герою. Он может быть «скучным» («И скучно, и грустно…»), тщетным, но при
этом всегда подлинным выражением трагизма, остроту которого Лермонтов связывал с одиночеством
среди людей («Пророк», «Смерть поэта»).
        Мотив скитальчества сопряжен с мотивом одиночества, скитальчество в творчестве
Лермонтова – это и духовное странствие. А рядом – мотивы свободы и воли, веры и безверия.
Лермонтов – поэт, которому мало земного пространства. Его привлекает к себе Космос, ему мало
добра и зла на земле, он стремится постичь их и в Космосе. Для Лермонтова система мотивов будет
завершена мотивом жизни и смерти, смерти – бессмертия. Как и для Пушкина, чувство парения над
землей свойственно лирическому герою Лермонтова: он умрет «не холодным сном могилы», а чтобы
смерть была похожа на сон.
        Для Лермонтова как человека своей эпохи характерно размышление о прошлом и настоящем,
их диалог трагически отозвался в его душе. Наверное, именно поэтому в творчестве Лермонтова
появляется стихотворение «Дума»: «Печально я гляжу на наше поколенье…». В стихотворении

                                              106


«Бородино» поэт обращается к славному героическому прошлому – Отечественной войне 1812 года.
Автор сопоставляет две эпохи, размышляет о двух поколениях, а размышление об эпохе порождает
тему Родины. Образ Отчизны в стихах Лермонтова неоднозначен. Здесь и Россия, нищая, с
послушным народом, жандармами («мундиры голубые», «преданный народ»), и родина, с ее лесами,
«разливами рек», «подобными морям». Лирический герой любит Отчизну, «но странною любовью»,
он не может смириться с нищетой и рабством, однако любит «дымок спаленной нивы», «в лесу
кочующий обоз», «чету белеющих берез».
       Для Михаила Лермонтова традиционна и тема поэта-пророка. В его лирике эта тема звучит
трагично. Лермонтов, как и Пушкин, понимает, что «поэт» толпой не понят, что «толпе» не нужны
откровения поэта-пророка. «Светская чернь» пребывает в нищете духа, прячется за иллюзиями,
отказывается от знания. Лирический герой Лермонтова стремится к истинности.
       Таким образом, в лирике Михаил Лермонтов обращается к самым актуальным вопросам
своей современности.
                  М.Ю.Лермонтов. Роман «Герой нашего времени»
        Центром русской литературы всегда был человек, его сложный внутренний мир, его духовной
бытие, поиски смысла жизни и счастья. Истинные герои никогда не переставали задаваться
вопросом: Зачем я живу? Для какой цели родился? А верно ли она существовала? Сомнение,
неуспокоенность, жажда обретения счастья и его утрата, горькие сожаления о невозможности
обретения истины – вот что составляло основу бытия героев литературы девятнадцатого века:
Чацкого и Онегина, Печорина и Раскольникова, князя Андрея и Пьера Безухова, Обломова и
Базарова. Русские писатели обращались к внутреннему миру человека – сложному, яркому,
многогранному, противоречивому миру живой человеческой души.
        Лермонтов в Предисловии к роману «Герой нашего времени» писал: «История души
человеческой любознательней и полезней истории целого народа». Как видим, для Михаила
Лермонтова человек выше общества, выше самой истории. А на первой странице романа Ивана
Гончарова «Обломов» мы читаем: «Душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом
движении головы, рук Ильи Ильича Обломова». Лермонтов, Толстой, Достоевский, Тургенев в центр
своих произведений ставят проблему взаимоотношений личности с обществом, с миром, с историей;
проблему поиска истины.
        В центре романа Лермонтова «Герой нашего времени» проблема личности, «история души
человеческой» - личность Григория Печорина с его сложнейшим отношением с миром. Перед героем
стоят непростые философские задачи: понимание счастья, свободы, любви, воли и необходимости,
жизни и смерти. Сложность бытия человека волнует Лермонтова прежде всего. Кто такой Печорин?
Весь роман Лермонтова построен как ответ на этот вопрос. Григорий Печорин ищет смысл бытия,
стремится понять его ценность и обрести истину, найти для себя ответы на тревожащие его вопросы:
«В чем же счастье для человека? И в чем же заключается высший смысл человеческого бытия и
жизни?» Несомненно, каждый стремится быть счастливым, а счастье приходит тогда, когда человек
находится в гармонии с самим собой, когда он свободен и взаимно любим. По-видимому, поэтому в
лермонтовском романе поднимаются две проблемы – проблема свободы и любви. Герой романа
стремится обрести этот идеал.
        Григорий Александрович Печорин жаждет обрести свободу, поэтому не случайно его первая
остановка по пути на Кавказ – Тамань. Именно здесь Печорину дано понять цену свободы. Он
встречается с людьми, которые кажутся ему таинственными, загадочными и по-настоящему
свободными. Печорина все увлекает, ему представляется, что есть некие высшие страсти, которые
поднимаются над миром, он стремится постичь тайну этих загадочных незнакомцев. Однако вскоре
понимает, что «таинственные незнакомцы» – это всего лишь «честные контрабандисты», которые
тоже несвободны и зависят от своего ремесла. Так рушится идеал свободы. Печорин понимает, что
невозможно жить в обществе и быть независимым от него, нельзя быть свободным в мире
общественном. Григорий Печорин иронически заметит в своем дневнике: «Тамань – прескверный
городишка», где восемнадцатилетняя девушка его чуть не утопила, а слепой мальчик обокрал.
Григорий Печорин сожалеет лишь о том, что напрасно вторгся в мирную жизнь честных
контрабандистов и разрушил ее. Таким образом, свобода как романтический идеал меркнет.
Сложность личности Григория Печорина состоит в том, что он романтик, наследник декабристского
идеала, наследник ушедшего поколения. С этим связано его глубокое осознанное отношение к жизни,
с этим связана его мятежность и жажда идеала. Герой романа жаждет деятельности, борьбы,


                                              107


стремится к подвигу, но не находит отклика в жизни общественной и в мире, его окружающем.
Однако в «новую эпоху» (30-х годов) романтические идеалы меркнут.
       Если невозможно обрести свободу, то, наверное, человек может спастись любовью в этом
порочном мире. Таким образом, второй идеал, к которому стремится Печорин, – это идеал любви.
Однако и здесь героя ждет разочарование. Печорин, встретив Беллу, думает о том, что в любви
дикарки он найдет истинное счастье и спасение, но вскоре понимает, что «любовь дикарки ничем не
отличается от любви светской барыни»: в одной больше невежества, в другой – кокетства. История с
княгиней Верой также поразительна: она любит Печорина и любима им, но второй раз выходит
замуж за богатого старика. Есть ли этому объяснение? Григорий Печорин стремился найти в любви
преданности, самоотречения. Так рушится второй идеал. Оказывается, что нельзя спастись идеальной
любовью, невозможно обрести гармонию. Что же тогда остается человеку? Что руководит его
жизнью? Что составляет цель и смысл его существования? Для Печорина намечается выход в
созидании собственной личности, формировании в себе человека. Ведь обман действительности и
гнет так тяжел, что личность сохранить себя может только путем тяжелейшего самовоспитания,
самопознания и самоанализа. Неслучайно Печорин обращается к миру собственной души, и, таким
образом, проблема самоанализа, самопозния становится ведущей. Печорин познал себя так, что у
него нет теперь вопросов о мире его окружающем. Познание себя позволило ему познать и других,
для него нет теперь тайны в другом человеческом сердце. Знание о мире и человеке духовно
обогатило Печорина. В то же время в своем дневнике Печорин судит жестоко не только мир его
окружающий, но и самого себя.
        Григорий Печорин – личность ищущая, мятущаяся, неуспокоенная. Он наследник
декабристского идеала, наследник ушедшего поколения. Герой романа жаждет деятельности, жаждет
борьбы, но не находит отклика в жизни общественной и в мире, его окружающем. В романе у
Григория Печорина два пути: события его внешней жизни, где он не совершает ни одного
героического поступка; есть и другой путь – путь души («история души человеческой»). И здесь
перед нами герой сомневающийся, страдающий, неуспокоенный, мятущийся. Герой времени,
конечно же, Печорин, стремящийся обрести истину, задающийся вопросом: «Зачем я жил? Для какой
цели родился? А верно, она существовала, и предназначение мне было высокое, но я не угадал этого
назначения».
                             Н.В. Гоголь. Повесть «Шинель»
        «Шинель» Н.В.Гоголя входит в цикл петербургских повестей. «Петербургские повести»
принесли Гоголю известность и славу русского писателя. В центре петербургского цикла – тема и
образ Петербурга. Петербург оказывается не только местом действия, но и главным действующим
лицом, которое так властно предопределяет судьбы и жизни своих обитателей. Петербург Гоголя –
город роковой, мистический, там могут происходить события самые невероятные, фантастические.
        Повесть «Невский проспект» открывает «петербургский» цикл. Невский проспект – главная
улица столицы, здесь собирается весь петербургский люд, ему важно показать себя. В то же время
мир Невского проспекта дробится, распадается, на первый план выходит предмет, и предмет
заменяет собой человека. Гоголь пишет: «По Невскому проспекту двигались бакенбарды, усы,
рукава, галстуки, фраки, эполеты, талии». Как видим, нет целостного мира, он дробится, распадается.
Предмет (например, «шинель») становится символом власти, чина, успеха, карьеры. Складывается
мир, в котором важнее казаться, чем быть. Невский проспект – это тоже только часть целого, символ
Петербурга, за Невским проспектом – Петербург, а за Петербургом – вся Россия.
        Название повести Гоголя «Шинель» символично. Все чиновники в эпоху правления Николая I
носили шинели, а по шинели и воротнику на ней можно было определить, к какому чину, рангу
принадлежал тот или иной чиновник.
        Герой повести – Акакий Акакиевич Башмачкин, титулярный советник. Башмачкин служит в
одном из департаментов Петербурга, таких департаментов в Петербурге великое множество. Каждое
утро Акакий Акакиевич покидает Свечной переулок и направляется на службу, где занимается
перепискою бумаг. Башмачкин – всего лишь переписчик, но он так любит свое занятие, вдохновенно
переписывает каждую бумагу, любуется буквами, даже лицо его напоминало букву. Титулярный
советник был погружен в свой мир – замкнутый, фантастический. Более того, весь мир ему виделся,
как «письмо». Когда же Башмачкин попадал на середину улицы, то ему представлялось, что он на
«середине строки». Акакий Акакиевич не был карьеристом. Начальство заметило старания
титулярного советника и решило повысить Башмачкина в чине: ему предложили переписать бумагу,


                                               108


только в ней нужно было изменить форму глагола. Башмачкин думал, страдал, мучался, но так и не
смог переписать бумагу, с радостью вернул ее, да так и остался «вечным титулярным советником».
       По всей вероятности, жизнь Акакия Акакиевича шла бы своим чередом, если бы не мир
Петербурга, холодный и жестокий, этот мир вторгся в жизнь титулярного советника, разрушая все:
жестокие петербургские морозы, наступившие для Башмачкина так внезапно, заставили его подумать
о шинели. Акакий Акакиевич, как обычно покинул Свечной переулок и направился в департамент к
своим перепискам, однако чувствовал он себя на этот раз неуютно: «Что-то сталось с моею
шинелью», – размышлял бедный чиновник. Шинель Башмачкина действительно была в состоянии
самом плачевном; над нею и владельцем потешался весь департамент. Шинель до того обветшала,
что даже не заслуживала достойного имени (никто из чиновников департамента не называл одеяние
Акакия Акакиевича шинелью), а именовалась просто «капотом». Башмачкин отнес свою шинель к
портному, но Петрович отказался ставить заплаты, так как ставить их было некуда: ткань просто
расползалась под руками. Именно тогда пришлось Башмачкину думать о новой шинели; конечно,
средств не было никаких, пришлось бедному чиновнику копить деньги. На это ушло немало времени.
Акакий Акакиевич страдал от того, что приходилось экономить даже на свечах, и он не мог вечерами
заниматься своими любимыми переписками, как это бывало прежде. Наконец, необходимая сумма
набралась, было куплено сукно, портной Петрович начал шить, и тогда встал вопрос о воротнике.
Воротник на шинели также был своеобразным символом чина, положения в обществе;
высокопоставленные чиновники носили бобровые воротники, чиновники рангом пониже – воротники
из мерлушки, третьи – из куницы, а титулярным советникам, как Башмачкин, было достаточно
«кошки на воротник». Но мир Петербурга, вторгшийся в жизнь гоголевского героя, многое изменил.
Башмачкин создает новую шинель, а вместе с этим приходит мысль: «А не бросить ли нам куницу на
воротник». Таким образом, титулярный советник начинает претендовать на более высокий чин,
который ему не принадлежит. Конечно, денег на куницу не хватало и остановиться пришлось на
воротнике из кошки, «которую издали можно было принять за куницу». Мир Петербурга
фантастичен: здесь даже «кошка» стремится прикинуться «куницею». Титулярный советник Акакий
Акакиевич, к собственной радости, становится обладателем новой шинели. К нему сразу же меняется
отношение в департаменте. Он стал «своим» в кругу чиновников, стал, как все. Башмачкина даже
пригласили на вечеринку, он впервые, возвратившись домой, не занимался переписками, а любовался
новой шинелью, сравнивая ее с безобразным старым «капотом», а потом отправился на вечеринку.
Путь Башмачкина пролегал через Невский проспект. Акакий Акакиевич как будто впервые видит
блистательные витрины, нарядных прохожих, красивых дам.
       Однако блистательный мир Невского проспекта обязательно обманет гоголевского героя.
Вспомним предостережение самого автора в повести «Невский проспект»: «О, не верьте ему,
Невскому проспекту, он лжет во всем, Невский проспект…». Башмачкин задержался на вечеринке,
возвращался поздно, и «на краю пустынной площади», рядом с Калинкиным мостом, с него сняли
шинель «какие-то люди с усами и кулаками в голову величиной», а крик Башмачкина никто не
услышал, его бросили его замерзать на этой площади. Бедный титулярный советник еще надеется на
то, что справедливость будет восстановлена, а злодеи наказаны. Башмачкин, надев свой старый
«капот» отправляется к высокопоставленному чиновнику – значительному лицу. Конечно,
значительное лицо даже не выслушал Башмачкина, а прогнал бедного чиновника в свой Свечной
переулок, по дороге он простудился, заболел и умер.
       Гоголь заканчивает повествование о «маленьком человеке», бедном чиновнике, «механизме»
этой огромной государственной системы, но на этом не закончил рассказ о шинели. В Петербурге
стал появляться «некто», который поздними вечерами подстерегал прохожих и снимал с них шинели.
По столице поползли слухи, что этот «некто» и есть бедный титулярный советник, который и после
смерти мстит за украденную шинель и именно таким образом пытается обрести то, к чему так долго
стремился при жизни. Шинель сняли даже со «значительного лица». Гоголь не случайно обращается
к фантастике: именно она позволяет ему показать всю абсурдность человеческого бытия, той жизни,
где стремятся получать чины, звания, награды любым путем, где ради этого человек способен
отречься от самого дорогого, сокровенного, любимого. Башмачкин предал свой мир, его увлек
«мираж» Петербурга, но тут же и обманул, а сама шинель, к которой так стремился герой, становится
символом власти, благоденствия и процветания.
                             Комедия Н.В. Гоголя «Ревизор»
        В центре комедии Гоголя – образ маленького уездного городка, от которого «хоть три года
скачи, ни до какого государства не доедешь». Чиновники города встревожены тем, что сообщил им

                                              109


городничий – Сквозник-Дмухановский: «К нам едет ревизор». Почему же чиновники этого
маленького уездного городка так опасаются приезда ревизора? Дело в том, что все они плуты и
мошенники, берут взятки, погрязли в злоупотреблениях, однако никто из чиновников не скрывает,
что берет взятки. По сути, взяточничество узаконено. Судья Ляпкин-Тяпкин утверждает: «Беру, но
борзыми щенками». Если уж сам блюститель порядка не скрывает того, что он взяточник, что же
тогда остается все остальным чиновникам? Конечно, ничего другого, как последовать его примеру.
Городничий тоже не собирается скрывать и гордо заявляет: «Да, беру, и шаль, и шубу в пятьсот
рублей, но зато в церковь хожу». Оказывается, даже взяточник может быть гражданином
благонамеренным и законопослушным. Как видим, взятки узаконены.
       Чем же тогда можно объяснить страх перед ревизором? Дело в том, что чиновники
безымянного уездного городка, от которого, «хоть три года скачи, ни до какого государства не
доедешь» погрязли во взяточничестве. Кроме того, они «не по чину берут». Тот же городничий
наказывает квартального Держиморду, который «стянул у купца штуку сукна»: «Не по чину
берешь!» - кричит Сквозник-Дмухановский. Таким образом, чиновники будут наказаны не за то, что
берут взятки, а потому, что берут «не по чину». Градоправитель Скозник-Дмухановский не просто
плут, мошенник и взяточник, он к тому же казнокрад. Давая наставления своим чиновникам, он
советует сказать им следующее по поводу церкви, что она «начала строиться, но сгорела». А ведь
церкви всегда строились на пожертвования граждан, к тому же выделялись государственные
субсидии. Как видим, городничему действительно следует опасаться приезда ревизора: у него
множество «прегрешений». Правда, и здесь градоначальник находит себе оправдание: «Насчет же
внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не
могу сказать. Да и странно говорить. Нет человека, который бы за собою не имел каких-нибудь
грехов».
       Правда Сквозник-Дмухановский, как и каждый русский человек, надеется на «авось»: «Авось
бог вынесет и теперь». В.Даль писал: «Русский человек на трех китах стоит: авось, небось да как-
нибудь». В уездном городке начинаются приготовления к встрече ревизора: все распоряжения
городничего касаются лишь внешнего вида города – прибрать в присутственных местах, надеть на
больных чистые колпаки, вымести улицу до трактира (ту самую, по которой проедет ревизор).
Словом, нужно только соблюсти форму. Чиновники решают достойно встретить ревизора и
«потолковать с ним». Они последовали совету попечителя богоугодных заведений Земляники,
утверждавшему, что знает, «как такие дела в благоустроенном государстве делаются». Земляника
предлагает представиться перед ревизором поодиночке и «потолковать с ним с глазу на глаз».
       За ревизора принимают Хлестакова. Почему именно он видится чиновникам тем самым
«значительным лицом», которое приехало в их городок «инкогнито», живет уже две недели в
гостинице, ни за что не платит, ходит по всему городу, все высматривает? Городничего поражает
«осведомленность ревизора» («все узнал, все рассказали проклятые купцы»), страшит угроза
предстоящего наказания, намек на взятку («Эк куда метнул!»), пугает и нежелание приезжего их
Петербурга открыть свое лицо («…хочет, чтобы считали его инкогнито»). Все эти наблюдения
служат для градоправителя доказательством того, что перед ним настоящий ревизор. Самообман
городничего оказался возможным, за долгие годы службы Сквозник-Дмухановский усвоил
определенную логику поведения, которая его еще не подводила: «…трех губернаторов обманул».
Хлестакова можно обвинять в чем угодно, но только не в самозванстве, ведь он ревизором себя не
называл, таким его сделали чиновники уездного городка. Эту новость городничему доставили
помещики Бобчинский и Добчинский. Бобчинский и Добчинский решили отобедать в ресторане
гостиницы и увидели незнакомца в столичном костюме, который ходил и «в тарелки заглядывал».
Такова логика: если в тарелки заглядывает, следовательно, – ревизор. Кроме того, на Хлестакове –
 костюм, сшитый в Петербурге у лучшего портного, и благодаря этому, его принимают за
значительное лицо, что едет из Петербурга в маленький городок с ревизией. На Иване Хлестакове
своеобразный «мираж Петербурга», вот этот «мираж» и обманул городничего.
       Хлестаков действительно ехал и Петербурга к отцу в Саратовскую губернию, но в пути
проиграл деньги в карты, остался без средств и поэтому был вынужден остановиться в гостинице
маленького уездного городка. На самом деле, Хлестатаков – маленький чиновник, он всего лишь
титулярный советник, его обязанности в департаменте состояли в том, что он переписывал бумаги.
Однако Хлестакову, этому маленькому чиновнику так всегда хотелось стать большим, важным
человеком; в Петербурге ему иногда удавалось сыграть роль «значительного лица». Вспомним
рассказ слуги Осипа о жизни барина в Петербурге, когда тот на родительские деньги, присланные
ему на содержание, разъезжал на извозчике, билеты в театр заказывал, шил сюртук у самого модного

                                              110



    
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика